И когда обезьяна спросила: «Уже насмотрелся, милый, готов уходить?» — он кивнул.

— Просто заберите меня от этих отвратительных детей, не имеющих благодарности за все, что я для них сделал, от этих лжецов худшего пошиба, так неприлично отзывающихся о мертвых, — это же совершенно не по-африкански! Заберите меня к матери, я хочу к матери в рай! — воскликнул Отец Народа.

И впервые обезьяна очень внимательно на него посмотрела и сказала:

— О, милый мой! Голубчик! Дорогой! Не знаю, как и сказать, но не хочется, чтобы для тебя это стало сюрпризом. Дело в том, что я не могу забрать тебя к матери, потому что, понимаешь ли, для тиранов нет никакого рая. Ты, как бы это сказать, встретишь всех своих жертв, а как увидишь их всех до последнего — смотря сколько их тебя поджидает, конечно, — тогда, голубчик, что ж, просто в ад, к чертям, — сказала обезьяна.

— Какого черта меня — и к чертям? — завизжал Отец Народа, взбешенный и перепуганный одновременно.

Но обезьяна пропала. А его потащила таинственная сила, которой он не видел, с которой он не мог бороться. Толукути последнее, что Отец Народа услышал от единственной страны, которую любил больше всего, — отвратительный голос: «Дьявол мертв! Он мертв! Мы рыдаем, потому что после недавних событий наконец можем сказать: пришел конец эпохи и ошибок! Теперь можно начать заново. Снова дышать. Снова мечтать. Дьявол мертв — слава, слава, слава, он мертв!»

новый флаг

И на следующее же утро после смерти Отца Народа малышня Лозикейи ворвалась в студию Золотого Масеко — не постучав, не поздоровавшись — и, виляя хвостиками, качая головами, сунула художнику свежую белую простыню, требуя нарисовать им флаг.

— Ого, погодите, прямо здесь? Вы это где стянули? — спросил Золотой Масеко, разглядывая простыню. После смерти его Судьбы он жил в вечном тумане опустошающей печали и теперь старался скрыть свое горе от малышей.

— Но мы ничего не стянули, это нам Симисо дала, — хором ответила ватага. У кое-кого за ухом были ручки.

— Хм-м-м, Симисо дала вам поиграть такую хорошую простыню? — спросил Золотой Масеко.

— Да! Только не поиграть, а чтобы сделать новый флаг. Мы ей сказали, для чего, и она дала.

— Понимаю. Но я не умею — я же никогда не писал на простыне, — сказал Золотой Масеко. Единое лицо всей ватаги помрачнело. — Ну ладно. Говорите, что нарисовать, — сказал художник, потянувшись за блокнотом.

— Так, так, так. В начале нарисуй огонь — вот тут, прямо тут. И чтоб как настоящий, чтоб чувствовалось его тепло в крови, как взаправдашний живой огонь, — сказала Глория.