лозикейи: портрет тауншипа

К ее облегчению, ей дают дойти спокойно, ведь, правильно рассуждает она, ее не было так давно, что ее мало кто узнал бы с ходу. Но сам тауншип отказывается наблюдать за ее возвращением со стороны. Лозикейи распрямляется в полный рост, накидывает на широкие плечи самую дерзкую шаль, чтобы и эта вернувшаяся разглядела ее во всей красе, если вдруг позабыла в изгнании, порой крадущем память ее детей. И Лозикейи хлещет такой звуковой волной, что у козы гудит голова: толукути музыка наперебой из ревущих радио и динамиков; шум голосов нарастает, опадает, угасает и нарастает вновь; машины заикаются, ревут, рокочут и взбивают пыль; вопли и кричалки играющих детей окрашивают воздух цветом их несдержанной радости; вот игривый возглас довольной взрослой самки; торговцы воспевают свои товары; низко летящий над головой самолет; от изгородей — нестройный оркестр цикад, пчел, сверчков, саранчи и кузнечиков, птичья песнь. Затем Лозикейи поправляет шаль, и воздух тяжелеет от ароматов готовящихся обедов; порой веет травами и сигаретами; затем — запах зрелой гуавы, персиков, благоухание гардений, резкая вонь горящего мусора, густой выхлоп закашлявшейся машины. И конечно, Лозикейи в жизни не упустит шанса выставить напоказ своих расцветающих дочерей: они дефилируют под солнцем в распускающейся славе молодости, с прямыми спинами, на задних ногах, их краса — призыв к молитве для разнообразных почитателей, разбросанных по всему городу в ожидании столь могучего великолепия, что оно не забывается весь день и потом изводит во сне, да, толукути оставляет во рту до того опустошительное послевкусие, что они просыпаются не в себе, совершенно пропащие. Затем — более непредсказуемые тела торговцев, сидящих по углам с товарами; покупателей — приходящих и уходящих, приходящих и уходящих; стройные тельца детей, которые гоняют мячи, пускают змеев, катаются на велосипедах и играют во все подряд на огромной площадке под названием улица. И козочка, видя Лозикейи так, как тот хочет себя показать, петляет с чемоданом по сутолоке, через умопомрачительную жару, которая местами растапливает асфальтовую дорогу и жжет ей лоб, и она чувствует, как то, что съежилось внутри нее на все десять лет отсутствия, наконец распрямляется.

толукути дом ее матери

Калитка дома матери закрыта. Озадаченная коза трясет тяжелый замок под написанным краской номером дома — 636. Кованой калитки не было, когда она уезжала много лет назад, как и не было белого забора, окружающего дом. На миг козу, разглядывающую эти добавки, охватывает паника: вдруг ее мать здесь больше не живет, вдруг дом сменил хозяев? Но как? Она созерцает запертую калитку, гадая, что делать, куда податься, когда ни с того ни с сего воздух звенит от ужасного птичьего переполоха. И пока коза стоит, изумленная неслыханным прежде шумом, над ее головой, ненадолго омрачая небо Лозикейи, кувыркается огромная стая птиц всех цветов. Коза уже разобрала их странную песнь: «Новое Устроение — Новое Устроение — Новое Устроение». Толукути сумбурное эхо еще долго держится в воздухе после того, как многочисленная эскадрилья упорхнула, оставив козу гадать, правда ли она сейчас видела и слышала то, что видела и слышала.