— Ты откуда такая приехала, тетушка? — спросил гусь, с любопытством оглядывая Отца Народа в поисках признаков, из какой части света заявилась старая лошадь, когда даже опавшим листьям Джидады не придут в голову такие наивные вопросы.

— Я? Я ниоткуда не приехала и никуда не уеду. Мы сражались за эту страну, чтобы жить и умереть в ней, а не в чужих диких странах, как забытые Богом изгнанники. Хоть их спроси, они тоже это знают, — ответил Отец Народа, показав на товарищей за спиной.

— Кого спросить, тетушка? — забеспокоился гусь.

— Как же, моих товарищей, настоящих Освободителей. Товарищи, объясните этому юнцу, чего он не знает. — Отец Народа махнул на свою свиту.

Гусь оглядел хлопотавших так рано поутру джидадцев, да, оглядел толукути бодрых и внимательных, ведь даже палки и камни знали: дни, времена нынче такие, что тротуары, улицы, город не место для нерасторопных, — кто рано встает, тот американский доллар найдет. Раскрыл было клюв, потом передумал, махнул на прощание старой и, очевидно, ненормальной лошади крылом да поторопился прочь — наверное, в свой офис, которым был весь город.

джидадская школа

Процессия бы не заметила школу, если бы не выцветший щит с надписью: «Джидадская старшая школа. Знание — сила» и со стрелкой. Находилось учебное заведение на окраине убогого тауншипа. Отец Народа со свитой шел мимо торговцев, продававших снеки, вдоль ржавого забора с яркими плакатами с изображением узурпатора, через ворота школы, мимо гравийной площадки с флагштоком, где на слабом ветерке развевались поблекшие лохмотья джидадского флага, мимо обветшавших корпусов с классами, мимо пустой библиотеки с выбитыми окнами и кособокими полками, мимо большого высохшего сада, где на солнце вяли на клумбах цветы.

Перед, по всей видимости, учительской Отец Народа постоял, глядя на стайку из десятка игравших девочек, — толукути формы задраны, обнажая бедра, которые, очевидно, должен был заметить даже слепой. Молодые самочки — видимо, заметив зрителя, — устроили целое представление. Выпрямились на задних ногах, выпятили груди, насколько могли, не переломив спины, задрали юбки еще выше, извивались и гарцевали. Когда они смеялись — толукути губами всех цветов радуги, — звук заставал врасплох, удивлял мягкостью словно птичьих перышек.

И толукути эти мягкие перышки унесли Отца Народа обратно в молодость, да, толукути в давно умершие дни славы, когда все самки знали его, когда все самки стремились к нему, когда все самки дрались за него, когда все самки любили его, а кто не любил — влюблялись; когда все самки, и их матери, и бабушки, и даже привидения прабабушек хотели его, да, толукути когда он был молод и хорош собой, когда не знал покоя, потому что буквально каждую секунду жизни переполняла чехарда визжащих самочек, слетавшихся к нему, чтобы хотя бы прикоснуться, толукути умереть за него любой смертью.