Вытащил кляп, зажал фрицу рот ладонью, вдавил палец.
Немца выгнуло. Глаза распахнулись, он втянул воздух через нос и дёрнулся всем телом. Я держал.
— Тихо, — сказал ему в ухо по-немецки. — Сейчас уберу руку, попробуешь крикнуть, убью. Понял? Кивни.
Фашист подумал немного, его взгляд метнулся по нашим лицам. Он повернул голову, увидел рядом Данилку, тихо хрюкнул и закивал.
Я убрал ладонь.
— У стенки стоит лодка. Где?
В ответ тишина. Ожидаемо. Думает, соображает, прикидывает, сможет ли за лодку что-то выторговать.
Я молча вытащил нож, поднес к горлу немца. Мыслительный процесс мгновенно ускорился. Уложился в пару секунд. Гнида заговорил, коротко и по существу. У второго пала, под сходнями, накрыта брезентом, конец на кольце, вёсла внутри.
— Вот и молодчина, — вставил кляп обратно, повернулся к товарищам. — Все всё поняли?
Пахомов кивнул, поднялся.
— Значит, расходимся, — резюмировал он. — Встречаемся на том берегу. Старая ветла у самой воды, Копыто ее знает. Ждем друг друга два часа. Если одна группа так и не пришла, вторая уходит к нашим позициям.
Карась с Пахомовым ушли влево, к насыпи. Мы подняли фрица и двинулись в противоположную сторону — к пакгаузу, к воде. Впереди Светлов, за ним я с пленным, замыкал Копыто с Данилкой на плече.
Немец, кстати, двигался нормально. Не упирался, не спотыкался нарочно, под ноги смотрел. Наверное, понимал, что сейчас лучше не сопротивляться.
Плиту, возле которой убили Данилку, обошли стороной. Копыто на неё даже не посмотрел. Остановились шагов через десять у очередной кучи строительного хлама. Начинался самый сложный отрезок пути.
В то же мгновение со стороны насыпи началось то, ради чего Пахомов и Карась рискнули жизнью. А они, чего уж скрывать, рискнули.
Сначала раздался треск. Смачный, громкий — кто-то ломился через сухой тростник, не разбирая дороги. Так шумит человек, которому плевать, слышат его или нет. Или тот, кто очень хочет, чтобы его услышали.
Следом от ворот закричали немцы. Они, естественно, среагировали на шум. По территории заметались фонари. Только теперь они двигались не к пожару, а от него — к северной окраине, к насыпи.
Хлопнул выстрел. Второй. Потом заработал пулемёт, короткими очередями, в белый свет.
Я мысленно перекрестился. Только бы Мишка и Пахомов не пострадали. Они сейчас нарочно перетягивают все внимание на себя, дают нам спокойно уйти.
— Идём, — шепнул я. — Быстро. Пока фрицы заняты.
Мы снова рванули вперёд. Прошли вдоль длинного цеха, того самого, где половину крыши снесло взрывом. Стена у него глухая, кирпичная, метров на семьдесят, и стояла она ровно между нами и пожаром. Вдоль неё тянулась сплошная полоса тени.