О боже…

Я краснею — нет, не просто краснею. Я пылаю изнутри, каждая клеточка тела горит от стыда и смущения. Это всё была я? Я умоляла его, уговаривала… Оборотня! Я сама тянулась к нему, сама просила, чтобы он…

— Алёна, ты бесстыжая! — шепчу, пряча лицо в ладонях. Но даже так я чувствую, как жар заливает щёки, шею, грудь.

И тут — новый удар. Комната наполняется странным, противным запахом. Я принюхиваюсь, и понимаю, что он исходит от меня. От моего тела.

— Я пахну старым прокисшим молоком? — спрашиваю, но ответа нет. Только тишина, да моё прерывистое дыхание.

Оборачиваюсь, и взгляд невольно падает на кровать. И тут же память, безжалостная и яркая, подбрасывает новые образы — его руки, его губы, его дыхание на моей коже. Я снова чувствую его пальцы, слегка царапающие мою спину, и внизу живота вспыхивает острое, почти болезненное желание.

А потом — новый запах. Мускусный, густой, с приторными сладкими нотками. Он заполняет комнату, давит на меня, заставляет лёгкие сжиматься, а ноги свести сильнее, чтобы унять пульсацию между них! И вместе с ним — горечь, будто кто‑то рассыпал вокруг целую гору горчицы. Горечь страха? Или что это?

— Она проснулась, — спокойный голос Григория пронзает меня, как ледяной клинок.

И только сейчас я осознаю — я голая!

— Мамочки, они же сейчас войдут! — мысли мечутся, как загнанные звери. Глаза судорожно ищут хоть что‑то, чем можно прикрыться.

И в тот самый момент, когда Кирилл открывает дверь, я уже натягиваю на себя его рубашку. Она еле‑еле прикрывает бёдра, но это лучше, чем ничего.

А потом… потом я вообще ничего не понимаю. По телу пробегает дрожь — такая сильная, что дыхание спирает, а лёгкие будто горят изнутри. И всему виной он. Кирилл. Его взгляд. Он смотрит на меня так, будто я самое желанное, самое вкусное, что есть на этом свете. А ещё я слышу его медведя. Его довольное, низкое урчание, которое отдаётся эхом в моей голове.

— Я так понимаю, ты знаешь, что со мной происходит, — говорю я, но голос звучит глухо, безжизненно. Это не вопрос — это признание поражения.

Кирилл хмурится. Его глаза на мгновение темнеют, губы вздрагивают в слабом оскале, а потом он молча разворачивается и уходит.

— И как это понимать?! — выкрикиваю я, и в голосе — ярость, растерянность. Я готова рвать и метать, но не знаю, куда направить эту ярость.

И тут — новый удар по нервам. Запах! Он становится невыносимым. Лёгкие будто заполняет горячая смола, густая, липкая, отравляющая каждый вдох.

Я оборачиваюсь к окну и замираю. Там, за стеклом, на меня смотрят пылающие огнём глаза чёрного медведя. В них — непроглядная ненависть, жажда, зависть, жадность… и лицо. Человеческое лицо, которое проступает сквозь звериный облик.