Сердце вырывалось из груди, Соколову казалось, что он бежит со скоростью звука и света. Проскочив мимо индюшат и обиженного Грома, едва переступив порог дома и взглянув в глаза Светочке, он все понял.

Страшное свершилось.

Она все знает.

— Пашенька, как хорошо, что ты так быстро вернулся, а тут знакомая твоя зашла, тебя искала.

Лида несла какую-то чушь, да таким сладким и противным голоском, что хотелось свернуть ей шею голыми руками. Но Павел видел лишь глаза Светланы, полные слез, горечи и ненависти — да такой, что можно было захлебнуться, задохнуться и отдать богу грешную душу.

— Света, Света все не так. Все совсем не так, как она говорит. Я клянусь тебе, постой, только не уходи и дай мне сказать.

— Паша, да что ты ей хочешь сказать? Что…

— Лида, закрой рот! Свет, не смотри так и не молчи. И не уходи, пожалуйста.

Калинкина думала, что вот прямо сейчас земля уйдет у нее из-под ног, еще секунда — и она начнет падать в пропасть, откуда уже не поднимется и не соберет себя. Сейчас Павел станет оправдываться, говорить, что ничего не знал, что этот ребенок вышел случайно, и он вообще спал с этой девушкой один раз.

Нет, она ничего не хочет слышать. И видеть его не хочет. И пусть они живут долго и счастливо, едят сырники, воспитывают ребенка. Ребенок ни в чем не виноват, у него должен быть папа. А Калинкина никогда не будет преградой или разлучницей между двумя людьми, какие бы там у них ни были отношения.

— Дай пройти.

— Нет, Света. Нет, постой, милая, я все сейчас объясню. Что ты ей наговорила?

— Ничего, только правду, чистую правду.

— Свет, между нами ничего нет, да и не было, я уверен. Я люблю тебя, только тебя — с того самого дня, как встретил вот в этом доме, когда ты пришла, а потом мы целовались на морозе.

— Замолчи, я тебя прошу, замолчи, — Света не говорила, а шептала, первые капли слез обожгли дорожками щеки. Сердце разрывалось на части, хотелось просто исчезнуть, не быть здесь, вообще нигде не быть.

— Ягодка моя, любимая, милая, самая лучшая. Я хочу быть с тобой, любить тебя, позволь мне это сделать, — Паша гладил по лицу, стирая слезы, а самого выкручивало от боли и обиды. — И это не мой ребенок, баба Зоя подтвердит, она слышала разговор.

— Нет, отпусти, не оправдывайся, это смешно.

Соколов не знал, что делать, понимал, что если он сейчас отпустит Ягодку, то все, он ее потеряет навсегда, и не видать ему счастья, именно так сказала цыганка Жанна.

— Паша, что ты такое говоришь? Ты не любишь меня, это я стерплю, но как же наш ребенок? Он не виноват, что скоро появится на свет.