— У меня много времени.

В Лувре я, естественно, бывал и ранее, но с Мари он показался мне раскрытой книгой. Она знала про него всё и тараторила без умолку. Однако это получалось у неё так гармонично с окружающими нас скульптурами и картинами, что я слушал её со всё более возрастающим интересом.

Вечера всех остальных пяти оставшихся дней мы проводили вместе сначала в Лувре, потом в разных злачных местах Парижа, куда меня тоже затаскивала Мари. Почему-то её привлекали арабы, которых в это время в Париже ещё было не так много. Она даже как-то сказала мне, когда мы стояли на набережной Сены и кормили уток:

— Жаль, что ты не араб. Я бы в тебя влюбилась.

Она повернула ко мне лицо с закушенной нижней губой и прищуренными от солнца глазами.

— Я простой австралийский парень, а ты дочь французского политика. Тебе нельзя в меня влюбляться.

— А если я захочу? — Прошептала она.

Я приблизился, взял её за плечи и повернул к себе. Её карие глаза в лучах закатного солнца блестели маленькими искорками. Узковатые губы были сжаты в тонкую линию. Каштановые волосы тоже искрились. Она была хороша, и я поцеловал её в губы, которые сразу раскрылись.

Она отстранилась и с таким же прищуром всмотрелась в мои глаза, потом вдруг развернула меня, поставив против солнца. Прищурился я.

— Нет раскрой! — Приказала она.

Я раскрыл. Заходящее за дома солнце не такое уж было и сильное.

— Сине-зелёные, глубокие, — сказала она. — В таких глазах я бы утонула.

Я снова прищурился и снова поцеловал её. Мы целовались долго и нам это нравилось, а потом поехали в мою гостиницу.

А на утро в номер постучали.

— Я сплю! — Прошептал я, проснувшись и переложив руку Мари с моей груди на подушку.

Но в дверь продолжали периодически стучать.

— Это папа, — сказала Мари с ударением на второй слог. — Вернее — его люди.

— Будут проблемы? — Спросил я.

— Нет. Я обещала ему ни с кем не встречаться пока не получу магистра. И я держалась, пока не увидела твои глаза.

— Ты только не говори, что действительно влюбилась в меня, — рассмеялся я. — Я для тебя слишком старый.

В Париже тогда заводить серьёзные отношения было не модным.

— Нет, конечно. Ты же не араб, — она тоже рассмеялась. — И так далёк от искусства… Хотя лекции у тебя прикольные.

В дверь продолжали постукивать.

Я встал и накинул халат, а Мари убежала в ванну.

За дверью находился крупный средних лет человек в плаще.

— Извините, месье, что потревожили. Дело безотлагательное. Передайте пакет мадмуазель Мари Пинго. Спасибо, месье.

Я взял пакет, и, пожимая плечами от удивления, прикрыл дверь.