Маркус нахмурился, нажал кнопку рации:

— Какого хрена? На Дханмонди триста гражданских. Везём их.

— Приказ сверху. Политики, судьи, министры. Очень важные люди. Вертолёты заняты, наземная эвакуация невозможна — нижние этажи кишат гулями. Вы ближайшая боевая группа. Зачистите здание, выведите VIP на крышу, дождитесь вертолёта.

— А триста человек на Дханмонди пусть сдохнут? — в голосе немца прорезалась злость.

— У вас нет выбора, капитан Кёлер. Это приказ. Координаты передаю. Выдвигайтесь немедленно.

Связь оборвалась. Маркус швырнул рацию на сиденье, выругался по-немецки. Долго, смачно, с выражением. Водитель развернул джип, поехал в другую сторону. Второй джип следом.

Пьер молчал. Смотрел в окно. Понимал всё без слов. Политики важнее простых людей. Министры ценнее учителей и детей. Элита в элитном квартале получает приоритет, пока на Дханмонди триста человек ждут помощи, которая не придёт. Система работает как всегда — верхи спасают верхи. Остальные сами по себе.

Жанна рядом сжала кулаки. Не говорила ничего, но легионер видел напряжение в её плечах, сжатую челюсть. Она тоже понимала. Ахмед на переднем сиденье отвернулся к окну. Коул и Питер во втором джипе молчали. Все понимали. И все подчинялись приказу.

Потому что военные. Потому что приказы выполняются, даже если они говно.

— Триста человек, — тихо сказала Жанна. — Триста.

— Знаю, — ответил Маркус.

— Мы могли бы…

— Не могли. Приказ есть приказ. Не нравится — пиши рапорт после. Если выживем.

Дюбуа достал последнюю сигарету из пачки, которую стырил ещё в Японии. Закурил, затянулся. Горький табак, дым въелся в глотку. В легионе его научили одной простой истине: мир несправедлив, и твоя задача — не исправлять его, а выполнять приказы. Спасёшь министра сегодня — министр подпишет бумаги завтра, может, кого-то другого спасут. Или нет. Круговорот говна в природе.

Элитный квартал Гюльшан встретил их тишиной. Широкие улицы, ухоженные дома, дорогие машины у обочин. Мёртвые улицы. Богачи сбежали первыми, на частных вертолётах и бронированных лимузинах. Остались только те, кто не успел. Политики, что поверили в свою неприкосновенность до последнего.

Высотка стояла в конце проспекта — двадцать два этажа стекла и бетона, современная, дорогая. Окна нижних этажей выбиты, внутри темно. У главного входа валялись тела охранников — частная охрана, автоматы рядом. Не помогли. Гули сожрали их так же легко, как сожрали бы нищих из трущоб.

Джипы остановились в пятидесяти метрах. Команда вышла, осмотрелась. Тихо. Слишком тихо. Шрам поднял HK417, прицелился в разбитые окна первого этажа. Движения нет. Но чувствовал — там внутри что-то есть. Много чего-то.