Я не знал, что случалось с ней в мирах, которые сгинули под лавиной горя Фабиана. Где ее настигла гибель? Держалась ли она за жизнь так, как теперь, или магия короля догнала ее прежде, чем Вив бросилась бежать? До того как встретил ее на корабле, я почти не вспоминал о нашем знакомстве, а теперь страшился даже представить, как безжалостно Семеро раз за разом с ней поступали.

Пока Зария демонстрировала лучший из своих навыков и забиралась в головы местных жителей, приказывая им собраться в домах у городской площади и внимательно наблюдать за происходящим, я вернулся в нашу лачугу, где от ощущения бесполезности изнывал один очень совестливый король.

– Может, кому-то все же нужна моя помощь? – без всякой надежды уточнил Фабиан.

Я не стал отвечать. Он и сам знал, что ему не следовало покидать убежище, иначе слухам придет конец – Зария хоть и зачаровывала местных, но не лишала их свободы воли, а вид у Фабиана был такой, что его скорее хотелось накормить и напоить, нежели прогнать.

– Тебе самому-то не… скучно?

Фабиан замялся, поняв, что неверно подобрал слово, но я решил подыграть:

– О, веселье уже начинается.

Когда мы с Тристрамом и Зарией решали, как будем связываться друг с другом, мы вспомнили об одном из своих преимуществ – и в то же время наказаний. Мы стали членами Гептагона и восседали в Верховном совете не потому, что сами так хотели, и наше место не мог занять кто-то другой лишь потому, что был богаче или сильнее. Даже если Эмеррейн не существовал, а Семеро не вознеслись и их души сгинули точно так же, как все остальные, кто-то неведомый все же помогал формировать Гептагон. Кто-товыбирал нас. И наделял способностями, которые недоступны остальным.

Связь, существовавшая между нами, позволяла общаться на любом расстоянии, но пользовались ею редко – все мы были гордецами, тщательно охраняющими свой разум и жутко злящимися, когда в него врывались без спроса. Впрочем, сейчас ситуация была из ряда вон, но в минуты тишины в голове не звучало голосов. Прежде купол над Тэлфордом защищал нас. Теперь врата в мое сознание были открыты, а Кьяра не пыталась в них даже заглянуть.

Я отрыл в памяти лица Холдена, Томико и Кьяры; как оказалось, мелочи уже позабылись. Сумел настроиться на них без труда – никаких запретов и преград. И принялся кричать.

Мысленно, конечно.

Бросал в них охапки бессвязных мыслей, полных боли и страха, закусанных до крови губ и ноющих до звона в ушах мышц. Молил о спасении, разбивал лоб о воображаемый пол, прося простить глупца, последовавшего не за той силой, поверившего в ложного идола и слишком поздно осознавшего ошибку. Показывал образы пыток и издевательств, пережитых нами благодаря королю Солианских островов. Мы были мятежниками, едва не откусившими кормящую руку, и теперь совесть грызла нас, отступая, лишь чтобы амбиции Фабиана могли добить наши полуживые тела.