И – да простят меня Семеро – это уморительно.
Глава 3
В тело вонзались сотни и тысячи взглядов, желавших разорвать меня на куски. Я стоял посреди площади, привязанный к позорному столбу – дикарство, к которому давно не прибегали, – раздетый, трясущийся. Прохожие бросались гнилыми овощами и сырым мясом, которое, долетая до цели, шипело и дымилось, будто даже ему претило меня касаться. Воздух стал густым, смрадным. Я знал, что это сон: не узнавал место, не мог разглядеть лица, плохо слышал слова. Знал, что исчезнет страх перед разъяренной толпой – появится и дорога, что уведет меня прочь, и дверь, что поможет скрыться.
Но я боялся. Так сильно, что забывал дышать.
Глашатай – палач, судья? – что-то крикнул, народ взревел, пошел волной. Чьи-то руки упали на грудь, схватили меня за лохмотья и затрясли. Голова моталась из стороны в сторону. Пейзаж закрутился, стало дурно. Я пытался пробудить хоть толику магии, взвывал к ней со всем отчаянием, которым был напитан, но она покинула меня. А если и осталась, то не желала помогать.
Что-то больно прошлось по ладони, хватка веревок ослабла, и я понял: кто-то разрезал путы. Следовало обернуться и отблагодарить спасителя, попытаться рассмотреть его черты, спросить имя, но распаленный страхом инстинкт заставил наброситься на ближайшего обидчика и сдавить руками его шею. Все кошмары заканчивались этим. Худший способ убийства, к которому может прибегнуть чародей. Прямое доказательство его беспомощности.
Жертва захрипела, задергалась, а затем… ударила меня в грудь так, что я отлетел. Перед глазами был уже потолок, не небо. В воздухе висел запах воска и поленьев из камина, а еще шалфея, которым одна из служанок якобы тайно окуривала мои покои – пыталась помочь, и я позволял, вот только мою душу шалфей не возьмет.
А где-то в стороне кто-то надрывно кашлял.
– Больше те…бя бу…дить не бу…ду, – проблеял Тобиас, и я тут же сел, чтобы подтвердить догадки. Он потирал шею руками.
– Мы окончательно перешли на «ты»? – попытался отшутиться я.
– После такого-то?
– Ты прав… Живой?
Тобиас усмехнулся и снова зашелся кашлем.
– Ладно, я понял, – изо всех сил стараясь выглядеть невозмутимо, подытожил я. Одеваясь, иногда посматривал на него. Тобиас застыл у зеркала и растирал покрасневшую кожу. – Выглядишь удивленным. Неужто за столько лет войны приближенного к королю воина ни разу не пытались придушить?
– Трижды, – ничуть не удивившись вопросу, бросил он. – Коленом, древком лука и собственно руками. Но никто из нападавших не был голым или спящим.
Тобиас обернулся, дождался, пока я на него взгляну, и совершенно серьезно добавил: