Людям никогда не бывает достаточно.

Я отпрянул, выныривая из омута воспоминаний, и увидел, как Вив застегивает ремешок на ноже. Прошли секунды с тех пор, как я коснулся Фабиана, но голова едва не пухла от мыслей, а руки тряслись от осознания. Он не хотел передавать силу своему ребенку. Его удивляло, что мать оказалась так жестока и пыталась сделать это, пока наконец не родила его. Но Фабиан понимал, почему она так поступила. Этот груз был ей не по силам. Фабиан скорбел по Ариэлле, и частые визиты в ее гробницу напоминали о его позоре, вине и боли. Он мог притупить эти чувства, но хотел помнить о важности своего решения.

Он защищал всех, кроме себя.

Иэтого человека Кьяра обвиняла в том, что он опасен?

Оскорбления зажгли горло, но я не успел заговорить.

– А ты отправила на погибель собственную дочь. Намеренно. В логово того, кого считала зверем, убийцей и проклятьем мира. – Голос Тристрама прозвучал впервые. Полный тяжести и горечи, он был тихим, но никто, уверен, не пропустил слова мимо ушей. – Чем ты лучше него?

– Лорелея была согласна на риск ради высшей цели, – тут же парировала Кьяра.

– Не ври. Ты не давала ей выбора.

Что-то мелькнуло за спиной Фабиана, и я невольно посмотрел туда, подумав, что зря дернулся так резко – казалось, даже о воздух сейчас можно высечь искру, из-за которой вспыхнет разрушительное пламя. Вивиан обходила площадь по внешнему краю, отдалившись от нас, и двигалась в сторону, с которой пришли Кьяра и Холден. Не скрывалась, не подкрадывалась – просто шла, ровно и размеренно, будто маршируя.

– Вив? – позвал я, делая несколько шагов в ее сторону.

Она не отреагировала. Тогда я попытался дотянуться до нее магией, однако попытку тут же пресекли – словно оплеуху отвесили. Тем временем Вив уже добралась до Томико и встала рядом с ней, совсем близко, неотрывно глядя в ее лицо. В тот миг даже Кьяра не смогла сделать вид, что все идет по плану. Холден, отвлекшись, наконец ослабил хватку, позволив Иветт освободиться и отбежать, чтобы спрятаться за колодцем у ближайшего дома. Все взгляды были прикованы к ним – полным противоположностям. Кожа белая, как фарфор, и темная, как шоколад, слились в рукопожатии, и я, предчувствуя дурное, задержал дыхание. Томико аккуратно обхватила ладонь Вив пальцами и приложила к своей груди, а затем ее глаза вспыхнули – всего на миг – и обратились к нам.

– Я устала, – почти прошептала она, ничуть не изменив бесстрастного выражения лица. – Все это не по мне.

И завороженная Вив, вдруг обретя нечеловеческую силу, одним ударом пробила ребра Томико, чтобы торжествующе поднять ее сердце над головой.