– Он же не мог споткнуться, верно? – зачем-то вслух спросил я.

Ниррити заворчала, шумно втягивая воздух.

– Нравится запах?

«Вкусно» , – пронеслось в голове.

– Тогда отужинай. И больше никого не подпали.

Тяжелыми шагами виверна поплелась к жертве, а я пригнулся, чтобы она не снесла меня крылом, и помчался в дом, из которого совсем недавно вышел. Создавалось впечатление, будто я взял на себя роль многодетного отца: дети разбегались и творили глупости, а я метался из стороны в сторону, то разнимая одних, то собирая в кучу других. Дела обстояли не совсем так, конечно, но мне уж очень хотелось разорваться на несколько маленьких Эгельдоров, чтобы оказаться в нескольких местах одновременно.

Войдя в дом, я не сразу заметил тех, кого искал. Фабиан сидел на коленях подле Кьяры, нависая над ней. Я не видел их лиц, но голоса слышал отчетливо.

– Все равно я их заберу, – произнесла Кьяра хрипло, злорадно. – С твоей жизнью или без – не имеет значения.

Все во мне похолодело, но тело отреагировало мгновенно: я рванул вперед и оттолкнул Фабиана, угодив на его место. Тонкие пальцы сомкнулись вокруг моего горла. Боль пронзила. Внутри меня все ежесекундно сжималось и разрывалось, напоминая о худших мгновениях жизни.Она выкачивала из меня магию. Вот куда делось зелье – эта старая дрянь стащила его, а теперь заставляла меня вспоминать все дни, когда я ощущал себя немощным: бедное детство и измученную мать, издевательства в Ателле, предательства, многие из которых совершал я сам, брошенные не по моей воле люди, ставшие дороже других. Моменты заточения в замке Дюваля. День, когда я смотрел на улыбку Фабиана, готового пожертвовать жизнью ради всеобщего счастья, и понимал, что вряд ли сумею его переубедить.

Я слышал смех. Кьяра смеялась, но я не понимал, какая именно – та, что еще минуты назад притворялась мертвой, или та, которая вгоняла маленького меня в оцепенение. Воспоминания перемешались с реальностью. Я буквально смотрел на себя со стороны в разные моменты жизни, находящегося в разных уголках мира, носящего разные лица и наряды. Почему-то цвета были блеклыми, изображения – размытыми, а другие люди лишь мелькали в них. Только фигура Кьяры оставалась четкой – темной и превосходящей других по размеру. Она гналась за мной до тех пор, пока воспоминания не стали яркими и теплыми и солнце, вечно греющее Солианские острова, не прогнало ее тень.

По затылку чем-то ударили. С трудом подняв веки, я увидел лишь доски – ни отблеска прошлых событий, ни отзвука некогда сказанных слов. Тело прижало к полу, но я приподнялся на локтях и, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь через упавшую на глаза пелену, услышал треск.