Фабиан вновь стоял около Кьяры, но теперь двумя руками держал ее за плечи и прижимал к стене. С ее губ, растянутых в улыбке, падали алые капли. Закругленный кинжал пролетел чуть левее них, вонзившись в стену, и Фабиан с треском выдрал его из доски, по которой тут же поползли трещины.

– Что делать? – крикнул он, явно обращаясь ко мне.

Но решила ответить Кьяра:

– Сделай то, что велит твое черное сердце. – Речь ее больше походила на клокотание. Говорила она медленно, пытаясь не захлебнуться собственной кровью, и я воспользовался заминкой, чтобы встать на ноги. Кьяра, выглядывая из-за плеча Фабиана, смотрела прямиком мне в глаза. – Убьешь – все останется по-старому. Беды там, где ты.

Я нашел силы подняться и приблизился. Не хотелось кричать, ярость не пылала в груди, и даже на обиду сил не нашлось – во мне зияла огромная дыра. Слабый ветерок, залетавший в дом с площади вместе с запахом горелого мяса, бередил края раны и посвистывал в ее просторах. Пустота. Морщинистое лицо Кьяры не вызывало у меня никаких чувств, и даже жуткая кровавая улыбка не заставляла съежиться от страха. Когда Кьяра плюнула мне в лицо, я лишь поморщился, боясь, что кровь затечет в глаз.

Я хотел, чтобы она мучилась. Представлял, какой она будет жалкой без своей силы, как загнется без могущества и славы, – и сам получил то, чего желал ей. Чувство отвратное. Разочаровывающее. Но почему-то мне совсем не хотелось махнуть на себя рукой. Хотелось жить, и даже куда сильнее прежнего. Жить, чтобы дни перестали быть просто чередой смен дня и ночи. Ценить только то, что имеет свойство заканчиваться, очень по-человечески – я всегда боялся ощутить это на себе.

Судьи решают, кто недостоин свободы, а палачи забирают жизнь у тех, кому уготована смерть. Кьяре не повезло, что в одной комнате с ней оказались двое: родившийся в пору Коддара и носивший бремя рода Краарис.

– Больше нет, – тихо ответил я, опустив веки. – Ведь ты больше не пойдешь за мной по пятам.

Звук, с которым лезвие входит в плоть, ни с чем не спутать. Тело сползло и рухнуло на пол, но я не открывал глаз. Прислушивался. Лелеял последнюю надежду на то, что во мне осталось хоть что-то, за что получится зацепиться. В чем удастся найти искру. Что можно раздуть до полноценного пламени. Но внутри, как и снаружи, была тишина.

Кьяра проиграла не потому, что оказалась слабее меня, Зарии или Тристрама: она хитрее – не зря меня обыграла. Не потому, что Холден – плохой помощник: он бился за нее до последнего. Не потому, что на нашей стороне была виверна: Кьяра вряд ли боялась огня. Но она, долгие годы упрекавшая меня в горделивости, жадности и отсутствии командного духа, напрасно понадеялась, что справится со всем в одиночку. Так уж вышло, что у Семерых на этой арене нашелся другой любимчик.