– Смотри, – спустя несколько минут молчания наконец начал Тристрам. – Если яд распространяется по телу, значит, он проник в ткани и кости, верно?

Я приподнял брови, не посчитав нужным отвечать.

– А что, если… ткани и кости будут другими?

Он встал с места, подошел, схватил мою ладонь и принялся разминать. Я ничего не почувствовал.

– Ты же знаешь, как это происходит? – продолжал он. – Тело начинает… переписывать себя. Каждая частичка сгорает, чтобы на ее месте тут же появилась новая. Это, безусловно, больно, а результат не всегда предсказуем, но теоретически…

– Цена велика, – задумчиво протянул я, покачивая бокал и наблюдая за бордовыми волнами. – Часть сил и часть разума. Меняться надо сильно, значит, и отберет трансформация много. Ты бы рискнул?

– Кто-то делает это ради забавы, знаешь ли. Просто чтобы нравиться себе и людям. Волосы длиннее, губы пухлее, талия у́же, плечи шире и все вот это. К тому же ты своим умом всех донимаешь – не помешает стать проще. Да и потеря части сил…

– Лучше, чем сдохнуть.

– Да, – поморщился Тристрам, пытавшийся подобрать выражение помягче. – Все лучше, чем сдохнуть.

– Тогда сделаем это.

Он помог мне встать, и я направился к заваленному записями столу. Где лежало нужное заклинание, я примерно знал, но по пути к нему пришлось перебрать сотни других, отдаленно или частично похожих, просто потому, что ту часть комнаты я предпочитал не трогать, даже несмотря на настойчивую любовь к порядку. Уголок хаоса, который я позволял себе устроить, чтобы окончательно не забыть: ничто в этом мире, кроме книг и колб, мне не подвластно.

Для ритуала требовался только один ингредиент – белладонна. Гадкая вещь, но в сложившейся ситуации она ничуть не пугала. Яда во мне и так было предостаточно. Сок ее ягод втирался в кожу по всему телу, следом читалось заклинание на давно забытом языке, а потом требовалось… ждать. Силы, которыми полнится чародейское существо, делали все сами.

Переписывали. Перебирали. Поднимали из недр памяти каждое воспоминание, чтобы расщепить на пылинки и вновь сложить во что-то похожее. Ломали каждую кость, рвали каждую мышцу, вырывали каждый волос, из прежнего тебя собирая кого-то нового. Те, кто менялся с определенной целью, может, и знали, кого после увидят в зеркале, но я, даже если бы и хотел, не мог удержать в мыслях образ – их заполняла только нестерпимая боль. Перед глазами проносились чьи-то лица, словно разум подбирал подходящее, и все они казались одинаково размытыми и непримечательными. Запомнились только одни глаза – красные, блестящие хитро и зло, и четкие, словно никаких других я не знал. Чуть ярче тех, с какими я очнулся после последнего испытания на место Верховного. Одновременно похожие на мои и непохожие на чьи-либо.