Хотелось кричать. От каждой попытки сделать это внутри что-то вспыхивало с новой силой.

Когда впервые удалось вздохнуть, казалось, будто меня окатили ледяной водой. Я лежал на постели, закутанный, как младенец, и трясущийся, словно меня выкинули голым на мороз. Тристрам ходил неподалеку, бормоча что-то под нос.

– Ну как? – прохрипел я.

Он тут же подбежал со стаканом воды и настойчиво приставил его к моим пересохшим губам. Я поддался.

– Думал, не проснешься, – выдохнул Тристрам.

Я догадывался, как это выглядело со стороны. Не в деталях, конечно. Но, наверное, ужасающе.

Медленно подняв руку, которую недавно едва ли ощущал своей, я взглянул на нее. Тонкие пальцы, светлая кожа, узкое запястье – непривычное зрелище. Потянулся к лицу, прикоснулся. Чувствую. Дыхание сперло, я закашлялся, и Тристрам взволнованно спросил:

– Сработало?

– Ты мне скажи.

Лицо худое, без растительности. Я несколько раз моргнул.

– Иди взгляни.

Одеяла не хотели выпускать меня из объятий, и на то, чтобы выпутаться, ушло немало времени. Как и на то, чтобы найти зеркало – обычно я их не жаловал. Я даже вздрогнул, когда с той стороны на меня кто-то взглянул. По рукам пробежали мурашки.

Я стал ниже, худее и у́же. На плоском животе виднелся чуть заметный рельеф и ни единого шрама. Тристрам кинул в меня вещи, молча прося одеться. У меня и раньше была привычка ходить по дому нагим, но к тому зрелищу он уже привык, а это, новое, еще заставляло смущаться.

– Я рад, что все получилось, – произнес он, отвернувшись. – Как ощущения?

– Пока не разобрался, – почти честно ответил я. Многое ощущалось иначе. – Но боли больше нет.

Тристрам подошел, потрепал меня по волосам, словно ребенка, которого, впрочем, уже не мог во мне видеть.

– Я не скажу Кьяре, что ты помогал. Иди, – кивнул я в сторону лестницы. – Тебя, должно быть, давно ищут.

Он ушел, ворча что-то вроде «мог бы и сказать, я перед ними отчитываться не должен», пока не хлопнул дверью. Разумеется, он не всерьез. Кьяра бы всю душу из него вытрясла за то, что подал дурной пример. Ученики любили его и следовали за ним, принимая каждое слово за истину, а поступок – за выверенный и тщательно обдуманный шаг. Уж если можно Тристраму, можно и им – так в далеком прошлом решил бы и я. К сожалению или к счастью, прежде он не дружил с кем-то столь печально известным.

Оставшись в одиночестве, я перебирал воспоминания – проверял, все ли осталось на местах. Рассматривал себя в зеркале и думал, чьи черты украл. Таких длинных белых волос, казалось, не видел ни у кого, но это и беспокоило – вероятно, я попросту об этом забыл.