Лорелея хмыкнула и растворилась в воздухе – излюбленный прием этой семейки. Еще пару минут я тихо посмеивался, пытаясь вообразить их семьей на самом деле: как они пьют чай за одним столом, как Кьяра режет свежеиспеченный пирог, как Лорелею прижимают к груди и хвалят за успехи… Что ж, небылицы хорошо помогают заснуть.

Проснувшись, я долго не поднимал век, а сделав это, какое-то время не мог ничего разглядеть. Перед глазами стояла мутная пелена. Впрочем, учитывая все, что прошлым вечером оказалось в моем желудке, не стоило удивляться, если зрение испортилось навеки. К сожалению, вскоре пелена схлынула. Я опустил ногу на пол, задел одну из оставленных там бутылок, и она с оглушительным звоном упала. В голове загудело, к горлу подступил ком – из узкого горлышка вылились остатки вина, вызвавшие нехарактерную для меня реакцию. Усилий воли хватало только на то, чтобы сдержать порыв и не захлебнуться в собственном позоре.

Дверь хлопнула, тяжелые шаги звучали все ближе, пока надо мной не нависло крупное лицо, обрамленное каштановыми волосами. Брови сдвинуты к переносице, взгляд недовольный. Он мог выпить со мной, но всегда злился, обнаружив меня в таком состоянии.

– Через несколько минут начнется совет, – как бы невзначай произнес Тристрам.

– И какое мне дело?

– Ты в совете.

– Я в дерьме, – отчеканил я по слогам. – Не знаю, может, и в прямом смысле… Тебе как, не пахнет?

Желваки на щетинистых щеках заходили. Тристрам тяжело вздохнул и на всякий случай отошел в сторону.

– Тебе обязательно это делать?

– Что именно? – невинно уточнил я, садясь. – Напиваться вусмерть или не желать убивать детей?

– Не…

– Обязательно.

Я был уверен – Тристраму эта тема дастся нелегко. Он старался избегать ее, отпугивать даже малейшие мысли о ней, чтобы не чувствовать вины. «Таковы правила, и мы должны им подчиняться. Так сложилось. Иначе им не обрести силу».

– Мне это тоже не нравится, – вдруг выдал он. Я распахнул глаза от неожиданности и тут же ощутил боль в висках. – И я думаю, как с этим бороться, правда. Но такие вещи не случаются в одночасье. Нужно найти другой путь.

Воодушевление тут же улетучилось. Если собственные редкие порывы к восстановлению справедливости я считал резко проснувшейся совестью, то Тристрам был для меня ее телесным воплощением, сутью Гептагона, образом великодушного волшебника из детских сказок. Тем, на кого в мечтах о честной жизни я и не думал равняться.

И он тоже мирился с порядком вещей.

– У нас было много лет, Тристрам. И мы все еще не сдвинулись с мертвой точки.

Он потупил взгляд, запустил руку в волосы. Следующие слова прозвучали так, словно Тристрам спросил ради приличия, уже зная ответ – и потому же он произнес их уже на лестнице, сделав несколько шагов наверх.