— Говорил же, давайте по-хорошему, — проворчал Глеб, поднимая майора на ноги и закручивая ему рук за спину. — Нет ведь, надо было револьвером тыкать. Чуть не убил вас. Из-за вас же.

Роман всё-никак не мог прийти в себя, так что пришлось буквально тащить его на себе, из-за чего обратный путь сильно затянулся. Весь организм потряхивало, то ли от холода, то ли от адреналина, то ли от такой бездумной траты атмана, а то может и всего вместе разом.

Почти обессиленный Глеб под локоть затащил в дом ещё полуоглушенного Романа. Вся одежда промокла насквозь, в тепле комнаты с неё валил пар. Все обитатели особняка Лазарева были в каминной, словно нетерпеливо дожидались их возвращения. Ни Апрельский, ни Мартынов, со злостью подумал про себя Глеб, конечно же и не подумали помочь ему ловить беглеца.

— Слава богу, вы живы, — сказал Порфирий, подбегая ближе. — Они все сразу разбежались, пришлось носиться тут, всех обратно созывать-собирать, угрожать. А я не пастушья собака, знаете ли!

— Я тоже рад, что вы живы, — лязгая зубами ответил Глеб. — Подайте стул кто-нибудь!

Тут же услужливо подскочил Мартынов, поставил стул посреди комнаты и Буянов посадил на него пойманного майора.

— Ну что молчите, голову повесили? — спросил Глеб. — Всё, отбегались. Теперь рассказывайте.

— Идите к черту, — угрюмо отозвался Роман, продолжая смотреть в пол.

— Сын, — послышался твердый голос старика Лазарева. — Вспомни о чувстве собственного достоинства. Рассказывай всё.

— Что? — глухо спросил майор и Глебу показалось, будто тот всхлипнул.

— Яд и шприц твои?

— Мои…

Он сказал это едва слышно, но в комнате висела такая тишина, что слова прозвучали, как удар по металлу.

— Зачем? — спросил Лазарев.

— Хотел… хотел… хотел подмешать его тебе. Или вколоть. Не знаю. Не придумал. Не решился…

— Зачем? — повторил Лазарев.

— Долги… Очень много… Проиграл в карты… А на службе почти не платят… Не знал, как выпутаться…

Роман отвечал медленно и отрывисто, словно каждое слово давалось ему с болью, раздирая горло.

— Какой позор, — прошипела Апрельская.

— Ужасный, ужасный несмываемый позор, — поддержал её муж.

— Ты мог просто прийти ко мне, — в голосе Лазарева слышалась неприкрытая горечь.

Майор нервно пожал плечами.

— Дал бы ровно столько чтобы покрыть долги? — сказал он. — А что потом? Снова возвращаться к обычной жизни? Когда я мог бы продать этот дом и до конца дней своих ни в чем себе не отказывать? Мне уже сорок лет, я устал, я просто хотел пожить для себя…

— Какой позор, какой мерзавец…. — продолжала нудеть Апрельская.

— Замолкните, — оборвал её Лазарев. — Это мой сын. И я не позволю его оскорблять в моём доме. И что бы там он не хотел сделать, его проступок — это мой проступок.