Прикрываясь рукой от ветра, Воронцова не заметила колдобину, прикрытую снегом. Нога подвернулась, и она, вскрикнув, подбитой птицей полетела в снег.

Белые хлопья тут же набились в рукава, попали в перчатки. Захотелось сесть в сугроб и заплакать, чтоб кто-то сильный пришёл и спас даму, ежели она в беде.

— Да что ж это я! — одернула сама себя Анна. — Как кисейная барышня: шлёпнулась в снег — и в слёзы. Нет уж, и не такое бывало. Давайте, Анна Витольдовна, вставайте и шагайте к машине, а после отдохнёте.

Подгоняя саму себя, Воронцова поднялась, стряхнула снег и, прихрамывая, поплелась к паровику.

И когда до машины оставалось не больше сотни шагов, она услыхала вначале бешеный собачий лай, а затем истошный вопль Порфирия:

— Анна, спасите! — вопил кот, что есть духу несясь навстречу к ней. — Помогите! Сожрут!

Рыжая шубка делала его похожим на упитанную белку, что, заплутав, решила устроить пробежку по селу. Однако смеяться над его прыжками и ужимками не было времени, потому как следом за котом на дорогу выскочило не менее десяти псов, и каждому при взгляде на них стало бы ясно: настроены они враждебно.

Коротко выругавшись, Анна выставила вперёд руку и, прикинув расстояние между котом и собаками, выстрелила. Магические пульсары сорвались с её ладони и, разорвав воздух, ударили в снег между ними. Взрыв превзошёл все ожидания. Белая волна вздыбилась прямо перед носом преследователей, и вот уже бешеный лай сменился жалобным скулежом испуганных животных.

Порфирий Григорьевич тем временем почти достиг машины, и Анна, решив, что это весьма разумно, устремилась следом за ним.

Псы же, очухавшись от испуга, пригнули головы и, провожая Воронцову взглядом, зарычали. Однако ни один из них не посмел двинуться с места. Животные боялись магии — конечно, если не имели сами к ней отношения, как, например, Порфирий.

Когда Анна плюхнулась за руль, а кот запрыгнул на соседнее сиденье, собаки всё же решились приблизиться. Но теперь, чувствуя себя в безопасности, кота было уже не остановить.

— Что, подушки для блох съели? — крикнул он через стекло, глядя на своих обидчиков. — Не нашлась ещё та шавка, которая бы Порфирия Григорьевича на зубок попробовала! Пшли вон, убогие, вон! — не унимался он, воинственно топорща шерсть на загривке.

И без того пушистый хвост теперь походил на боа, и такому украшению позавидовали бы даже столичные модницы.

— Уймитесь уже, друг мой, — они вас не слышат, — улыбнулась Анна.

— Все они слышат! У них уши — что надо! — заявил кот, сверкая глазами. — Вообще, не мешайте мне! Я должен высказать этим песьим детям всё, что у меня скопилось на душе, иначе чую — меня порвёт изнутри негодование! Слышите вы, блоховозы? Радуйтесь, что не довелось познакомиться с моими когтями и клыками! Уж я бы вас порвал на клочки, на тряпочки!