Прихватив с собой увесистый бадик, старый фотограф доходит со мной до редакции. Здесь его знают и уважают. Моя репутация в коллективе сразу вырастает на несколько пунктов.

Митрич хозяйски осматривает лабораторию.

— Окно они нахрена тут сделали? Черти криворукие!

— Планировка такая, наверное, — пожимаю плечами.

— Трудно было заложить или заколотить чем-нибудь? Проявочная с окном, это как гадюку себе в штаны засунуть!

— Так занавесить можно?

— Гляди! — Митрич щёлкает выключателем.

Сначала мне кажется, что мы оказались в полной темноте. Потом мрак отступает. Я вижу свои руки, только очертания и то, как я ими двигаю. Тёмная фигура рядом со мной —Митрич. Тонкие струйки света сочатся из за штор и вдоль дверного проёма.

— Видел?! — торжествует фотограф, — кабздец твоей плёнке, студент. Ей много света не надо. Этого в самый раз.

Митрич меня озадачил. Я думал, с лабораторией всё будет проще. Пришёл, расставил приборы и начал работать.

— Плёнки можно и в специальной камере проявлять? — говорю, — я в журнале видел.

"Советское фото" оказался кладезем самых разнообразных знаний.

— Снимки ты тоже в камере будешь печатать? — отвечает Митрич. — То, что при красной лампе засветки не видно, не значит, что её нет.

— И что делать?

— Светоизоляцию нормальную, вот что! — кипятится Митрич. — Поговори с этой цацой, могу ли я тут всё правильно сделать?

Подосинкину, он, почему-то недолюбливает. Я быстро решаю все организационные вопросы. Няша кивает, даже особо меня не слушая. Только смотрит внимательно и задумчиво. Подчеркнуто игнорирую её взгляд и возвращаюсь к деду.

Тот уходит к себе, а потом приволакивает в редакцию несколько листов плотного картона, ведёрко клея ПВА и ещё кучу разного, по мелочи.

Митрич открывает внутреннюю раму, а на внешнюю обойными гвоздями с большими шляпками прибивает картон.

— Нехрен тебе на улицу пялиться, — комментирует он.

Я не спорю.

Все щели он проклеивает тонкой бумажной лентой. Я такую помню по раннему детству. Ей заклеивали на зиму фрамуги в те времена, когда все их не заменили на пластик.

— Степан Дмитрич, форточку оставьте!

— Гляди-кась, на него, нежный какой, — веселится дед. Обойдёшься.

Полотно двери он обивает по краям полоской кожи с плотным ворсом, похожей на овчину. Она плотно прилегает к косяку и не даёт никаких зазоров.

— Ну вот! — Митрич выключает свет, — Хорошо сделали! Комар хер не просунет!

Темнота абсолютная. Глухая. Чернильная. Щёлк обратно! Свет бьёт по глазам, аж слёзы выступают.

— Степан Дмитрич, спасибо!

— Спасибо не булькает, — ухмыляется дед. — Пошли, хлам твой перетащим.