Увидев, что в редакции пусто, Николай прощается со мной до утренней пробежки. А я приступаю к делу.

… Я покрашу весь мир в чёрный цвет… — вкрадчиво шепчет Мик Джаггер.

Я люблю работать под музыку. Дома у меня была большая фонотека, под любое настроение. Сейчас я приволок из дома кассетник. А коллекцию мне подарила сама судьба.

… Никаких других цветов… только чёрный цвет…

… Чёрный, как ночь… чёрный, как уголь…

Под моими руками творится магия. На белом листе фотобумаги проступают контуры будущего снимка. Они становятся темнее, резче. В них появляются детали, настолько мелкие, что человеческий глаз не может их различить.

И мне все эти детали сегодня нахрен не нужны. Всё дело в газетной печати. А точнее — в растре.

Чёрно-белая фотография, на самом деле не чёрно-белая. В ней доминируют оттенки серого, и не пятьдесят, а гораздо больше. Она состоит из теней и полутонов. А в газете ничего этого нет.

Есть только один цвет — чёрный. Чёрная краска на белой бумаге. Все оттенки создаются с помощью растра. Так называются мелкие чёрные точки, которые на расстоянии кажутся нам серыми.

Мне не нужны детали. Нужен контраст, чтобы фотография была чёткой, как гравюра. И тут объектив меня разочаровывает. Картинку он даёт чересчур мягкую.

Я сделал "домашнюю работу" и уже прочитал, что вытянуть такую картинку можно, добавив в проявитель специальные присадки, которые замедляют процесс. Тот же бромида калия. Но Митрича на месте не оказывается. Не удивительно, ночь уже на дворе. Где он живёт, я по своей наивности так и не поинтересовался.

Решаюсь на другой эксперимент. Навожу концентрированный проявитель, но сильнее его остужаю. Теперь результат меня устраивает. Фотографии проявляются медленнее, но чётче.

… Весь мир будет чёрным… и это факт...

Тук-тук-тук! Подскакиваю от настойчивого стука в дверь. Вырубаю музыку. Нет, не послышалось. Кого там нелёгкая принесла? Ночь давно. Половина первого.

Работа уже закончена. Фотографии сушатся, прихваченные прищепками. Включаю верхний свет и распахиваю дверь.

— Это ты, Альберт? — Уколов просовывает нос в проём. — А я думал, опять воры забрались. Орали тут непотребное что-то. "Моё сердце чёрное… внутри у меня тьма..."

— Вы по-английски понимаете, что ли? — изумляюсь.

— Я, Алик, всю войну в разведке прошёл, — сверкает он очками, — И после задержался немного. Так что я все языки вероятного противника знаю.

Физиономия при этом самая обыкновенная. Не поймёшь, шутит он, или всерьёз.

— А что вам дома не сидится?

— Поработать пришёл, — Уколов показывает свою увесистую записную книжку, — Дома не дают, спать я им, видите ли, мешаю. На машинке стучу громко.