Его уводят, и у меня появляется чувство какой-то неправильности. Почему приехал не Молчанов, а эта мерзкая дама? Где Марина? Она не упустила бы возможности вернуться за мной? Какого чёрта меня здесь держат?!

Чувство усиливается, когда тётка с "вороньим гнездом" на башке величественно проходит к выходу, а за ней, понурив голову, бредёт Виталик.

— Товарищ ответственный секретарь! — кричу через решётку, —а как же я?! Обо мне товарища Молчанова предупредили?!

Не помню её имени, поэтому приходится обращаться так. Не кричать же "Эй, ты!".

— А ну, разговоры! — поднимает голову дежурный.

Тётка останавливается, а затем подходит к обезьяннику.

— Тут тебе самое место, червяк навозный—шипит она, — оболгал моего племянника. Пусть теперь увидят, какой ты на самом деле, и стоит ли тебе верить!

Племянник, ну конечно же. Как ещё подобный рукожоп мог попасть в штат областной газеты? Только благодаря родственным связям. Тётка и к делу пристроила и косяки прикрывает. Многое становится в этот момент понятным. А вот хорошего тут вообще ничего нет.

— Ветров! Альберт Ветров! — разносится по коридору.

Весёлый старлей на этот раз не улыбается.

— Подпиши, — он бросает передо мной несколько отпечатанных на машинке листков, — и можешь быть свободен.

"Я, Ветров Альберт Сергеевич… распивал спиртные напитки в парке Молодёжный… приставал к прохожим… в ответ на замечание гражданина Терентьева..."

— Это что?

— Твоё чистосердечное признание.

— И как я после этого буду свободен?!

— Скажи спасибо, что Терентьев на тебя заявление писать не стал, пожалел, — вкрадчиво говорит старлей, — ты на уважаемого человека напал. Сотрудника областной газеты. Избил. Нанёс увечья.

— Алкаш он, а не сотрудник! — говорю, — вы позвоните в издание. Его уволили сегодня!

— Заврался ты, Ветров, — милиционер качает головой. — Зря ты так. Подпиши, и скоро дома будешь. Тут административка, не больше. Отсидишь пятнадцать суток. Может, даже из комсомола не выгонят, порицанием отделаешься. Если покаешься и признаешь свою вину.

— А если, нет?

Трудно себе представить, что этот вот советский милиционер, меня сейчас бить начнёт или применять иные методы физического воздействия.

— Я никуда не спешу, — говорит, — ты хорошо подумал?

— Оговаривать себя не буду.

— Дежурный! — кричит он, теряя ко мне интерес, — уводи! В сортир не пускать!

Вот сволочь! Через полчаса понимаю эффективность этой меры. В туалете я был часа три назад, ещё в "Доме Печати". Не так чтобы мне туда сильно хочется. Но сама невозможность словно подстёгивает физиологические потребности. Через час ни о чём другом я не могу думать.