Просто не замечает.

У меня сжимается всё. Не от страха, а от чего-то другого, тёплого и тяжёлого и больного, от чего-то, для чего у меня нет слова, или есть, но оно слишком большое и слишком простое, и я не готова его произнести. Но оно заполняет грудную клетку до краёв, и от этого чувства глаза мокнут заново, и это другие слёзы, не те, что были на полу прихожей. Эти горячие и тихие, и они текут по щекам беззвучно, пока я стою за ширмой и смотрю на его ноги через щель.

Этот человек выбежал из квартиры босиком, потому что услышал мой крик, и не вернулся за обувью, потому что каждая секунда это секунда, в которую мне больно. Надел сабо мне на ноги, чтобы я не поранилась, а про себя забыл. Этот человек нёс меня на руках, и вёл мотоцикл с голыми ногами по ночному городу, и стирал подъём стопы о стальной переключатель, и тормозил, и переключал, и думал обо мне. Не о себе. О том, чтобы каждая кочка прошла мягче, чтобы каждый поворот плавнее, чтобы мне не было больно.

А ему было больно. Всю дорогу. И сейчас больно. И он стоит, пачкает пол больницы своей кровью, и не замечает.

— Молодой человек, — обращается врач, — вы оставляете следы по всему моему кабинету. Либо вы садитесь, и я обработаю, пока печатается снимок, либо я зову санитаров, потому что вы не в себе, и я всё равно обработаю вашу рану. Выбирайте.

Он садится. На стул у стены, рядом с моей кушеткой. Врач приносит лоток с антисептиком, марлей и пинцетом, опускается перед ним и берёт его стопу. Когда антисептик касается содранной кожи, его нога дёргается, одно короткое рефлекторное движение, и он втягивает воздух сквозь зубы, тихо, почти беззвучно, его пальцы на коленях сжимаются в кулаки, и разжимаются, и сжимаются снова.

Я сижу на кушетке. Смотрю, как врач обрабатывает его ногу, тампон за тампоном, розовые от крови и сукровицы, и как он держит лицо, как ни разу не смотрит на свою стопу, только на меня. И в его глазах, тёмных, воспалённых, с расширенными зрачками, нет боли.

— На мотоцикле? — спрашивает врач, не поднимая головы, заклеивая крупный пластырь поверх марлевой подушки.

— Да.

— Без обуви.

— Так вышло.

Врач бинтует. Туго и аккуратно, в три слоя. Заклеивает. Встаёт. Смотрит на него.

— Обратно так же добираться будете?

Рэм кивает.

Она вздыхает, качает головой и накладывает кусок жёсткого пластика от шины поверх повязки.

— Ну, дурак. Но хоть до кости не протрёшь. Жить будешь, Ромео. Дома пластик можешь снять. Снимок готов.

Перелом мизинца и безымянного, закрытый, без смещения. Скула, ушиб мягких тканей, кость цела. Лёгкое сотрясение, наблюдение, покой, без экранов два дня. Врач накладывает лангет, белый и жёсткий, от кончиков пальцев до запястья, и фиксирует бинтом, и пока она заворачивает, я смотрю не на свою руку, а на его забинтованную ногу на полу, и на вторую, здоровую, которая снова дрожит, мелко и часто, пяткой по полу.