Он возвращается. Садится. Его нога снова начинает стучать. Я кладу свою правую ладонь ему на колено, на дрожащую ногу, под моей рукой его мышца сжимается, дрожь останавливается, не сразу, рывками, как мотор, который глохнет, и замирает. Его рука накрывает мою осторожно, и его большой палец начинает гладить тыльную сторону моей кисти, по костяшке, по венке, по впадинке между пальцами. То же движение, что в столовой, но сейчас, в зелёном коридоре травмпункта, при белом свете, с моими сломанными пальцами и его мокрыми руками, оно значит совсем не то же самое.

Вызывают женщину с ребёнком. Девочка машет Рэму из-за маминой спины. Он поднимает руку коротко, одним жестом.

— Тебе идёт, — говорю я.

— Что?

— Дети.

— Мне не идёт ничего, кроме проблем, — говорит он, но его рот дёргается, и это ближе к усмешке, чем всё, что было за последний час.

— Тогда я подхожу просто отлично.

— Глупая.

— Да, глупая. Рэм.

— М.

— Я открыла дверь, потому что подумала, что это ты.

Тишина. Его палец на моей руке останавливается. Потом продолжает, медленнее.

— Я знаю, — говорит он. И ничего больше. И в этих двух словах всё, что он не произносит: что он писал мне вещи, от которых я потеряла голову, и что я побежала к двери, не посмотрев в глазок, потому что хотела его, и что за этой дверью был не он, и что он это знает, и что живёт с этим.

— Я сглупила, — говорю я. — Ты поставил мне хороший замок, а я даже в глазок не посмотрела, просто открыла, как дура.

— Помолчи.

— Нет, правда. Я с таким же успехом в чистом поле могла бы жить, без стен.

— Камилла. — Он кладёт голову мне на плечо. — Пожалуйста, заткнись.

Его нога снова начинает дрожать. Я не убираю руку.

Вызывают подростка. Мы следующие.

— Мне нужно будет объяснить, — говорю я. — В кабинете. Что случилось.

— Я буду рядом.

— Тебя могут не пустить.

— Пусть попробуют.

Дверь кабинета открывается. Врач, женщина лет пятидесяти, с седой чёлкой и усталыми глазами, смотрит на нас. На его голый торс, на мою руку, на мою губу.

— Оба?

— Она, — отвечает Рэм.

— А вы?

— С ней.

Врач смотрит на его торс, на кровь на костяшках, на моё лицо. Не спорит.

Кабинет: кушетка, застеленная одноразовой простынёй, стол, лампа на гибкой ноге, рентген-аппарат за ширмой, шкаф со стеклянными дверцами, за которыми бинты, шины, флаконы. Запах антисептика, резкий, от которого щиплет в носу.

— Садись, — показывает на кушетку врач.

Я сажусь. Бумага шуршит подо мной. Рэм встаёт у стены, у двери, скрещивает руки на голой груди, и его поза закрытая и напряжённая.

— Что случилось? — спрашивает врач, надевая перчатки. Тон ровный, без эмоций, профессиональный.