— Артём, — говорю я.

Его нога не перестаёт стучать. Его глаза возвращаются ко мне.

— У меня сломаны два пальца. Всё остальное цело. Я в порядке.

Его челюсть сжата так, что видно, как натягивается кожа на скулах.

— Ты не в порядке.

— Я жива. Я здесь. И у меня есть восемь целых пальцев, которыми я могу тебя ударить, если ты сейчас начнёшь себя винить.

Его рот дёргается, не усмешка и не улыбка, тень движения, которое могло бы стать тем или другим, но не стало.

— Пять, — говорит он.

— Что?

— Пять пальцев. Ты не можешь бить рукой с травмированными пальцами.

Пауза.

— Ты сейчас читаешь мне лекцию по анатомии в травмпункте?

— Ты начала угрожать мне физическим насилием в травмпункте.

— У меня, кстати, ещё есть ноги.

— Не считается, я могу их сдержать одной рукой.

Я смеюсь. Тихо, через разбитую губу, от чего больно, но смеюсь, и от смеха глаза снова мокнут, и это уже не слёзы страха, а совсем другое чувство.

Его рука с кровью на костяшках ложится на подлокотник моего стула, рядом с моим локтем, не касаясь. Его мизинец в сантиметре от моего предплечья.

— Я должен был услышать раньше, — шепчет он, и нога стучит и стучит по полу.

— Ты пришёл почти сразу же.

— Я пришёл, когда он уже сломал тебе пальцы.

— Но ты пришёл.

Он поворачивает голову. Смотрит на меня. В его глазах то, от чего у меня перехватывает горло: голая, незащищённая нежность, от которой его лицо выглядит моложе и мягче и уязвимее, чем я когда-либо видела. А за этой нежностью тёмное и тяжёлое, оскаленное, то, что побежит за человеком в балаклаве и не остановится, если найдёт.

Мужчину с перевязанной головой вызывают. Мы пересаживаемся на два стула ближе. Теперь между нами и дверью кабинета женщина с ребёнком и подросток.

Ребёнок, девочка лет четырёх в розовой куртке, смотрит на Рэма из-за маминого плеча. На татуировки, на голый торс, на тёмные глаза. Мать инстинктивно притягивает ребёнка ближе. Девочка продолжает смотреть. Рэм замечает и, я не готова к этому, поднимает правую руку и шевелит пальцами. Маленький детский жест, совершенно не вяжущийся с его лицом, с кровью на костяшках, с желваками. Девочка прячется за маму и через секунду выглядывает снова. Рэм делает то же движение. Девочка улыбается.

— У тебя кровь на руке, — говорю я.

Он смотрит на свои костяшки, будто впервые замечает.

— Не моя.

— Я знаю.

Он встаёт, идёт к раковине в углу коридора, открывает кран и моет руки долго и тщательно. Вода розовая, и его пальцы, длинные и мозолистые, от которых я теряю способность формулировать, трутся друг о друга под струёй, и я смотрю на его спину, широкую и татуированную, с мышцами, которые перекатываются при каждом движении.