— Где ещё болит? — спрашивает он, и его руки начинают двигаться: пальцы проходят по моему затылку, ощупывают осторожно, как у хирурга, потом по шее, по плечам, по рёбрам. — Здесь? Здесь больно?

— Нет.

— А здесь?

— Нет. Только рука. И лицо.

Он берёт моё лицо обеими ладонями, бережно и невесомо, будто держит пригоршню воды, и поворачивает к свету. Его большой палец проходит под разбитой губой, по подбородку, собирая кровь. Его глаза близко, в упор, проходят по моему лицу сантиметр за сантиметром, и в них всё разом: боль, нежность, страх, злость и вина, которая перевешивает остальное.

— Ты не виноват, — говорю я, потому что вижу это и не могу смотреть.

Его челюсть двигается. Стискивает зубы, отпускает, стискивает.

— Зубы целы?

Провожу языком, собирая кровь. Целые. Киваю.

— Кружится голова?

— Да.

— Сильно?

— Не знаю.

Он кивает. Встаёт. Уходит в ванную, я слышу шум воды, возвращается с мокрым полотенцем и опускается снова. Прикладывает полотенце к моей скуле, прохладное и мокрое, от которого разбитая кожа щиплет, но голова становится яснее.

— Нужно в травмпункт, — говорит он. — Пальцы. И сотрясение, нужно проверить.

— Документы, — говорю я, и голос чужой и механический. — Тумбочка. У кровати. Паспорт, полис там.

Я слышу, как он открывает ящик, как берёт паспорт, как его шаги возвращаются, быстрые и ровные.

— Обувь.

— У двери.

Он находит сабо, розовые, дурацкие, со звёздочками, и опускается передо мной на одно колено, берёт мою правую ступню и обувает бережно, будто надевает хрустальную туфельку. Затем вторую.

— Я подниму тебя. Если больно, скажи.

Поднимает. Я прижимаю ноющую левую руку к груди, правой вцепляюсь в его плечо, голое и горячее, с татуировкой, которая уходит от ключицы к лопатке, его кожа под моими пальцами гладкая и сухая, и мышцы под ней неподвижные, как камень.

— Ключи, — шепчет он, потому что его лицо так близко, что говорить громче нет смысла.

Я стягиваю ключи с тумбочки, когда мы выходим, и закрываю замок здоровой рукой. Свою он просто захлопывает ногой.

Лифт. Он нажимает кнопку локтем, двери раздвигаются, жёлтый свет, мутное зеркало. Мы внутри. Двери закрываются. Лифт дёргается и едет вниз.

Я смотрю на него снизу вверх, с его рук, и впервые вижу не усмешку, не голод, не игру. Вижу страх. Его зрачки расширены, и на виске бьётся жилка, быстро и часто, он боится.

Он боится не того, кто убежал по лестнице. Он боится того, что могло случиться, если бы он услышал на три секунды позже. Если бы гипсокартон был на сантиметр толще. Если бы мой крик не прошёл сквозь стену.

И от его страха, от того, что этот человек, который кажется мне скалой и горой, и всем, за чем можно спрятаться, боится за меня, мой собственный страх отступает. Не уходит, нет, а сжимается и забивается в угол, потому что для двоих в этом лифте он слишком большой. И я выбираю не бояться, потому что кто-то должен.