Библиотека после обеда полупустая. Зелёные абажуры, стеллажи с учебниками, которые никто никогда не брал, тот особый покой, который бывает только там, где молчат по правилам. Сажусь у окна, втыкаю зарядку, открываю ноутбук.

Абзац. Второй идёт легче. Пальцы стучат, курсор ползёт, и голова понемногу стихает, как заглушённый двигатель: по инерции, не сразу, но обороты падают.

Скрип стула.

Через два стола он. Рюкзак на пол, кожанка на спинку, из рюкзака ноутбук, серый, затёртый, с наклейкой, которую отсюда не разобрать. Сел, печатает.

Ладно. Два стола, это метра четыре. Четыре метра — это расстояние, на котором чужое присутствие можно игнорировать. Я умею игнорировать. Три года тренировок.

Печатаю дальше и не смотрю. Эмпатия, деэскалация, жалобы гостей.

Движение на периферии. Он встал. Взял ноутбук. И идёт не к выходу и не к дальнему столу. Ко мне. Садится через один стул, втыкает зарядку в розетку под столешницей, в полуметре от моей ноги.

— Тут розетка рабочая, — сообщает он таким тоном, будто это исчерпывающее объяснение и других не требуется.

Молча отъезжаю со стулом на полметра. Ноль реакции. Печатает, быстро и уверенно, и его стук перекрывает мой, медленный и вязкий.

От него тянет бензином, нагретым металлом, трассой, и деваться некуда: я уже отодвинулась один раз, отодвинуться второй значит признать, что он мне мешает, а это уже проигрыш.

Не дождётся.

Возвращаюсь в экран, к эмпатии и деэскалации.

Глаза сползают вправо сами, я узнаю об этом постфактум. Его руки на клавиатуре. Татуировки от закатанных рукавов до пальцев, плотный графичный узор. Костяшки в мелких белых шрамах, как от инструмента или горячего металла. Вены на предплечьях шевелятся под кожей на каждом нажатии.

Смотрю. Дольше, чем можно оправдать хоть чем-нибудь.

— Если будешь так громко думать, нас выгонят, — говорит он, не поворачивая головы.

— Я не думаю, — вырывается у меня раньше, чем успеваю сообразить, что вообще несу.

— Заметно. У тебя курсор стоит на одном месте уже минут десять.

Поворачиваю голову. Он сидит через стул и смотрит вроде бы в свой экран, но взгляд направлен не в центр монитора, а левее. В мою сторону. Он читает мой экран периферийным зрением, вот наглость.

— Ты читаешь мой экран?

— У тебя шестнадцатый шрифт. Не читать сложнее.

Шестнадцатый, потому что к вечеру устают глаза. Не обязана оправдываться. Даже мысленно.

— Можно отвернуться.

— Можно. Но тогда я не узнаю, что ты за всё время написала полтора абзаца про эмпатию и застряла. — Он наконец поворачивается, и в тёмных глазах тот ленивый прищур, при котором не разберёшь, издевается или ему правда интересно. — Эмпатия — сложная тема?