Я машинально прикусываю нижнюю губу и тут же глухо шиплю. Саднит. Маленькая бордовая точка горит, когда я провожу по ней языком. И я ловлю себя на том, что лежу и скалюсь в потолок, как контуженный.

Сажусь. Одеяло сползает на пояс. Утренний прохладный воздух обтекает разгорячённую спину, я чувствую каждый миллиметр кожи, которого касались её пальцы. Маленькие, неуверенные, и именно поэтому наглухо выносящие мозг. Она трогала меня так, будто вслепую расшифровывала шрифт Брайля: вдумчиво, затаив дыхание, сосредоточенно хмурясь. Так прикасаются к чему-то хрупкому и бесконечно ценному, а не к ста килограммам татуированного мяса. И от этого бережного, почти благоговейного прикосновения у меня внутри всё переворачивалось сильнее, чем от любой боли, которую я когда-либо знал.

Тяжело выдыхаю и натягиваю джинсы на сухое, пыльное от чердачного воздуха тело. Мятые, с песком в карманах. Мою футболку Мила, судя по всему, забрала с собой. И правильно. Пусть носит. Мне до зуда нравится мысль о том, что она ходит в моей одежде. Нравится гораздо больше, чем это вообще допустимо для таких, как я.

Спускаюсь по крутой лестнице босиком. Ступени недовольно скрипят. На первом этаже пахнет остывшей золой из камина и нагретым деревом.

Выхожу на крыльцо. Свора спит вповалку. Кто-то скорчился в машине с откинутыми сиденьями, кто-то занял продавленный диван под навесом, кто-то вырубился прямо за кухонным столом. Они раскидались по углам, не сговариваясь.

Милы во дворе нет.

Я обхожу крыльцо, заглядываю за беседку. Пусто. Лёха, сидящий за столом, тяжело поднимает бритую голову со скрещенных рук. Он единственный, кто не спит.

— Она ушла, — хрипло констатирует он, бросая взгляд на наручные часы. — Уже довольно давно.

В его утреннем голосе нет тревоги, Лёха вообще не умеет паниковать, но само слово «давно» неприятно, ржавым гвоздём царапает меня изнутри.

— Сколько?

— Не засекал. Минут двадцать. Может, полчаса.

Я коротко киваю. Выдыхаю. Спокойно. Куда она могла пойти? На озеро. Мы что-то забыли в песке, вчера нам было явно не до этого. Логично. Абсолютно логично. Тропинка одна, заблудиться негде, до воды семь минут неспешным шагом.

Наливаю воду из пластиковой канистры в чайник. Ставлю на плитку. Упираюсь руками в столешницу и мрачно смотрю, как синее пламя конфорки облизывает металл.

Двадцать минут, плюс-минус. Туда, обратно. Допустим, села на берегу, чтобы просто подышать и посмотреть на воду. Нормально. Всё нормально. Я не её личный конвоир. У неё есть свои ноги, своя голова и полное, безоговорочное право проводить утро в одиночестве. Ей нужно пространство. Удушающая забота и тотальный контроль — это методы того больного ублюдка, от которого я её прячу. Если я сейчас сорвусь и побегу за ней по лесу проверять, не споткнулась ли она о корень, я превращусь в такую же клетку.