Я кладу обе руки ему на бёдра, чувствуя, как под ладонями каменеют мышцы. Двигаюсь медленно, глубоко, находя свой ритм. Поднимаю глаза.

Его голова запрокинута. Кадык на его горле ходит вверх-вниз, как поршень. Жилы на шее натянуты. Его руки в моих волосах, крепко, но осторожно, не управляя, не направляя, просто держась.

— Камилла, — выдыхает он глухо, обречённо. И мне нравится, как звучит моё имя, пропущенное через его стиснутые зубы.

Я ускоряюсь. Добавляю руку у основания, сжимая, синхронизируя со ртом. Его пальцы в моих волосах сжимаются, и мне отчётливо видно, что его самоконтроль, этот легендарный, монументальный самоконтроль, трещит по швам.

Он кончает с тяжёлым, низким рыком, который идёт из самого дна грудной клетки. Его бёдра вздрагивают, я чувствую горькую, солёную, тёплую сперму и глотаю, потому что хочу, потому что мне нравится быть причиной этого звука, этой дрожи, этого удивлённого и восхищённого взгляда, этой абсолютной капитуляции.

Он притягивает меня вверх, к себе. Обхватывает лицо обеими руками и целует, глубоко, жадно, не обращая внимания на собственный вкус на моих губах.

Я отстраняюсь на миллиметр. Протягиваю руку и сжимаю его ягодицу, ощутимо, по-хозяйски, так, как делает собственник, помечающий территорию.

— А теперь я продолжу стрим, — говорю я. — Если ты не против.

Звук, который вырывается из его груди, больше всего похож на рычание крупного хищника, которому показали мясо и закрыли клетку. Его руки обхватывают мои ягодицы, обе, и с силой прижимают меня к нему, вплотную, без зазора, немного приподнимая, так, что я чувствую каждый сантиметр его тела через тонкую ткань.

— Так и быть, — сдаётся он, и его голос скребёт по моим нервам как наждак. — Но не затягивай. Мы сегодня едем на гаражи.

В первую секунду, на голом рефлексе, внутри поднимается привычный протест. Я не планировала, у меня стрим, я устала, я не договаривалась. Скорлупа, в которой я прожила всю жизнь, привычно пытается захлопнуться.

А потом протест затапливает волной тепла, густой, тяжёлой. Потому что он сказал «мы». Не «я еду, хочешь со мной?». Не «если тебе удобно» и не «если не занята». «Мы». Как само собой разумеющееся. Как единица измерения, которая больше не делится на два.

— Снова вечеринка?

Рэм кивает:

— Санёк не может без движа.

Я киваю. Он снова целует меня, жадно, коротко, с обещанием, и уходит к себе. Его шаги в коридоре, щелчок двери, и я остаюсь одна в студии, с голыми ногами, с расстёгнутыми джинсами вокруг щиколоток, с пульсом, который категорически отказывается приходить в норму.