«Покажи».

Оно сидит в черепной коробке, как гвоздь в покрышке: не вынешь — не поедешь, вынешь — спустит всё.

Маратик появляется без предупреждения, без лишнего звука. Садится на перевёрнутый ящик рядом с мотоциклом, достаёт из кармана куртки томик в мягкой обложке, что-то французское, и не открывает. Просто держит, как я держал бутылку: чтобы пальцы не болтались без дела.

Бочка догорает. Искры поднимаются рыжим столбом и гаснут в сыром воздухе, не долетая до неба. Кир ушёл молча, попрощавшись одним кивком. Дэн смеётся с Аней у дальнего гаража, и его голос долетает обрывками, театральный, лёгкий. Лёха исчез ещё раньше — незаметно, так же, как и появился.

— Вот, значит, как это выглядит, — говорит Маратик.

Поворачиваюсь. Он смотрит не на меня, а перед собой — на масляное пятно в бетоне, на рыжие отблески бочки в луже, на что-то, что видит только он.

— Что именно.

— Любовь.

Слово ложится на воздух между нами без зазора и без места для возражения. Маратик не спрашивает, не предполагает и не подкалывает — он диагностирует, спокойно, с сухой уверенностью, просто потому что для него это очевидно.

Я молчу.

Потому что слово не отторгается. Не вызывает рефлекторного сарказма, не включает защитный механизм, не превращается в шутку. Оно лежит в голове и подходит — как крышка к бутылке.

— У тебя ведь были девушки, — говорю я. Не чтобы сменить тему, а потому что он произнёс «любовь» с интонацией человека, который наблюдает за явлением через стекло, с дистанции, исключающей ожог.

Его большой палец проходит по корешку книги вперёд-назад, и в этом жесте есть что-то, чего я раньше не замечал. Не нервозность. Глубже. Поводок, за который он держит что-то крупное и плохо приручённое, живущее под очками, цитатами и аккуратно выглаженными рубашками. Я знаю, что оно там, — видел на ринге, когда Маратик выходит в спарринг: удары математически точные, как будто каждый просчитан за три хода, но глаза живые, звериные, и в них не уравнение, а пожар, который он тушит с детства и который не тушится, только прячется глубже — под книги, под очки, под контроль такой плотный, что его можно перепутать с равнодушием.

— Девушки, — говорит он наконец, и слово выходит из него так, будто он достаёт его из каталожного ящика с табличкой «Архив. Бесперспективное». — Хм. Физиология. Я просто давал им то, что они хотели. Как ты мог заметить, им не требуется много времени, чтобы понять, что отношения со мной не имеют никакого смысла. Даже если секс значительно превышает отметку «удовлетворительно».

Произнесено без хвастовства и без горечи — с клинической точностью человека, который измерил, оценил, зафиксировал результат и закрыл файл. Но я слышу то, что стоит за словами: не «мне не нужно», а «мне нечего дать, кроме тела», — и это неправда, но Маратик верит в это, как верят в аксиому, без доказательства, потому что доказательство разрушило бы всю систему, которую он выстраивал годами.