— Может, всё дело в том, что тебя ничего не интересует, кроме книг.

Он поворачивает голову. Очки бликуют в свете догорающей бочки, и за стёклами не спокойствие, не равнодушие. Что-то с зубами, что-то, что я узнаю, потому что встречаю в зеркале после трассы на ста восьмидесяти, когда руки ещё трясутся от вибрации и в глазах не адреналин, а голод, который адреналин только разбудил, но не накормил.

— Ошибка, — говорит он, и палец на корешке останавливается. — Меня и книги не особо интересуют. Но это... хоть что-то.

Бочка трещит. Последнее полено оседает, столб искр взлетает выше обычного, и на секунду его лицо освещено полностью — скулы, очки, сжатые губы, — и я вижу в нём усталость, которая не имеет отношения к позднему часу.

— У меня тоже раньше не было такого, — говорю я. — Может, и тебя накроет.

Маратик смотрит на меня долго, без выражения.

— Ты, должно быть, думаешь, что это оптимистичный взгляд на вещи, — говорит он, и в голосе что-то похожее на настоящую усталость, не физическую, а ту, от которой нет отдыха. — Но когда я просто представляю это... — Пауза, и палец возвращается на корешок, но не двигается. — Это выглядит как портал в ад.

Я не смеюсь. Не шучу. Потому что он не шутит, и потому что я понимаю, о чём он: Маратик боится не женщин. Маратик боится себя там, где чувства настоящие.

— Портал в ад, — повторяю я. — Могу подтвердить. Но тут тепло.

Он молчит. Потом, едва заметно, одним уголком рта, улыбается, и я видел эту улыбку шесть раз за три года, и она редкая и недолгая.

Байк заводится с первого поворота, и звук проходит через седло, через бёдра, через позвоночник вверх и оседает в затылке, как всегда, но сегодня не очищает голову, потому что мотор гудит на частоте, которую моё тело запомнило час назад, когда она была прижата ко мне, грудь к груди, живот к животу, и вибрация её сердцебиения проходила через рёбра и становилась моей. Мотоцикл вибрирует так же, и совпадение настолько чудовищное, что на третьем километре я приподнимаюсь над седлом, потому что ехать невозможно — член упирается в шов джинсов, и каждая кочка отдаётся прямо туда, и я думаю о ней, и перестать думать не получается, потому что она залезла в каждый нервный узел и расселась там, как дома.

Мокрый асфальт блестит в свете фонарей, каждая лужа — чёрное зеркало с размытыми огнями, и я ускоряюсь, потому что скорость — единственное лекарство, которое работало до неё, и на ста двадцати мысли начинают сливаться в поток, и на ста сорока остаётся одна, но не та, которую я ожидал, — не поцелуй, не её рот, не руки на моей спине, не давление её бёдер. Остаётся звук, который она издала, когда я отступил: тихий, злой, непроизвольный — звук, вылетевший из горла прежде, чем голова успела его поймать, звук тела, у которого забрали давление, тепло, правильность, — и она скорее умерла бы, чем произнесла «верни» вслух, но горло произнесло за неё, и этот звук, голый, бесстыдный, сделал со мной на мокрой трассе при ста сорока больше, чем всё, что было до него.