Три точки. Исчезают. Появляются. Исчезают. Она стёрла первый вариант.

Стена: заметила.

Точка. Без продолжения. «Заметила» с точкой значит: я думаю о том, что именно в тебе ненормально, и мне от этих мыслей жарко, и я скорее сдохну, чем напишу это.

Мастерская. Промзона. Бетонный пол, пропитанный маслом до состояния чёрного зеркала. Байк с убитой вилкой, мотоцикл с тормозами, которые укатали за месяц, лампа дневного света — гудящая, белая, безжалостная. Металл не врёт и не ждёт ответов: болт либо затянут, либо нет, прокладка либо держит, либо течёт.

Телефон лежит на верстаке и молчит. Она не пишет. Я не пишу.

Через час сорок — вибрация.

Стена: вчера. у стены. я не жалею

Откладываю ключ. Вытираю руки тряпкой — руки должны быть чистые, прежде чем касаться чего-то, что имеет значение. Перечитываю дважды. Трезвые слова. Я не спрашивал, и она могла промолчать, но не промолчала, и я рад — как и тому, что мог вчера взять то, что уже было у меня в руках, и не взял.

Я: я тоже

Возвращаюсь к мотоциклу. Вилка не хочет сниматься, закисший болт сопротивляется, и я вкладываю в него всё раздражение, накопившееся за ночь, — за то, что отступил, за то, что правильно отступил, за то, что правильное решение может ощущаться как ампутация.

Болт сдаётся с хрустом.

К четырём дня один байк собран, другой — на очереди.

Стена: о чём ты обычно думаешь перед сном

Вопрос, за которым стоит другой вопрос, за которым стоит третий, и она знает, что я вижу все три, и всё равно спрашивает, потому что ей нужно услышать ответ моим голосом — даже если голос сейчас существует только в виде букв на экране.

Я: обычно не думаю. Обычно либо выматываю себя до состояния когда голова отключается за секунду. либо снимаю напряжение — после этого тоже отлично спится. обычно

Пауза.

Стена: Как

Я представляю, как она краснеет, как тяжело ей даются даже эти три буквы, но ей интересно, и этот интерес сильнее, и внутри от этого мучительно тянет.

Я: порно иногда. сейчас не нужно

Стена: почему не нужно

Она спросила без единого восклицательного знака, ровно, спокойно, как будто речь о погоде, а не о том, на что я дрочу перед сном, и это спокойствие выдаёт её с головой. Она задала вопрос, от ответа на который у неё пересохнет во рту, и она это знает, и всё равно спрашивает.

Я смотрю на экран. Потом на свои руки — масло, грязь под ногтями, след от ключа на костяшке. Я мог бы написать ответ. Коротко, безопасно, с возможностью сослаться на опечатку или настроение.

Вместо этого я нажимаю на микрофон.

Потому что текст — это выбор слов, это редактура, это возможность стереть и переписать. А голос — это я, без черновика, и она услышит не буквы на экране, а частоту, и хрипотцу, и дыхание между словами, и всё то, что текст не передаёт. И я знаю, что это с ней сделает, потому что видел вчера у ржавой двери, как она реагирует на мой голос, когда он говорит правду: как менялось её дыхание с каждым моим словом, как расширялись зрачки, как вздрагивали пальцы на моём запястье, как она подавалась вперёд всем телом, не контролируя движение.