И я хочу сделать это снова. Зная, что она будет слушать, и краснеть, и сжимать бёдра, и переслушивать, — и это делает меня садистом. Но она делает со мной то же самое — просто не словами, а тем, как смотрит на мои руки, как кусает губу, как произносит «покажи» голосом, от которого у меня отключается голова. Так что мы квиты.

Записываю. Голос выходит ниже, чем я ожидал, — хриплый, с шумом мастерской на фоне, с металлическим эхом:

«Потому что достаточно вспомнить одну картинку. Они очень яркие. Хватает с запасом».

Отправляю. Жду три секунды. Записываю следующее:

«Например, как ты загорелась, когда говорила, что никто тебя не трогал. Злилась и стыдилась одновременно. Уши горели. Шея горела. А я стоял и думал, что хочу трогать тебя везде, где не трогал никто».

Отправляю. Три точки на её стороне. Появляются. Не исчезают. Она начала что-то печатать и остановилась. Слушает. Или переслушивает. Я не жду, потому что плотину вынесло:

«Или звуки, которые ты издавала, когда я целовал тебя. Ты понятия не имеешь, как ты звучишь. И мне от этого ещё хуже, потому что ты не знаешь и не контролируешь. И это самое горячее, что я слышал в жизни».

Три точки висят. Она всё ещё пытается набрать что-то. Или сидит с телефоном у уха и забыла, что палец на клавиатуре.

Последнее. Записываю и слышу собственный голос со стороны — низкий, рваный, с придыханием, которое я не контролирую:

«Или как ты двигалась на моём бедре. Рефлекс. Твоё тело решило за тебя. И я стоял и думал — ещё секунда, и я кончу просто от этого. От девочки, которая ни разу ни с кем. Это было бы самое жалкое, что со мной случалось».

Отправляю. Откладываю телефон на верстак. Руки в масле, член стоит, и я посреди промзоны с мотоциклом и лампой дневного света, и ситуация настолько абсурдная, что я смеюсь — коротко, хрипло, в пустоту. Мне двадцать два года, и я записываю девочке голосовые, от которых у неё сейчас стучит в висках и мокнет бельё, и знаю это, и мне стыдно ровно настолько, насколько мне нравится, — потому что вчера у ржавой двери она сказала «покажи», и её голос сделал со мной то же самое. Справедливость — страшная штука.

Беру телефон. Записываю последнее:

«И если тебе интересно — мне прямо сейчас больно от желания. Стою в мастерской, и у меня на тебя стоит так, что работать невозможно, и мне как школьнику нужно подождать, прежде чем выйти на улицу».

Отправляю. Три точки на её стороне исчезают.

Не ответ. Не пауза для формулировки. Исчезают и не появляются.

Минута. Две. Пять.

Она слушала всё. Она начала печатать. И перестала. И я не знаю, замолчала она потому что я перешёл черту, или потому что у неё сейчас трясутся руки и она не может набрать ни одного слова, — и от обоих вариантов у меня ноет под рёбрами, просто с разных сторон.