Тысячи мёртвых. Все те, кто за последние десять лет прошёл через таможню Облачного города, через корабли «Несущих Свет Солнца», через подвалы резиденции, через алтари Матери Изменений. Все те, чьи души Советник скормил культу, чтобы построить свою тропу к силе.

Они были здесь.

В стенах. В полу. В воздухе. В самом «Гнезде», которое было гнездом не Советника — а их.

Они ждали того, кто их освободит. Они ждали меня.

Я поднялся на колени.

Снял маску. Кровь из носа потекла свободнее — на губы, на подбородок, на пол. Левый глаз ослеп окончательно. Правый видел плохо, всё вокруг расплывалось.

Я положил обе ладони на каменный пол святилища. Плевать, что запрещено расходовать эссенцию Изнанки до предела. Хотите меня? Так получите.

— Именем Управления Защиты от Живых, — произнёс я беззвучно, — призываю заключённых, дарую вам свободу и право на месть.

Стены задрожали. И из стен начали выходить они.

Сначала по одному, по двое. Потом — десятками. Потом — сотнями. Тысячами. Святилище наполнилось полупрозрачными фигурами. Мужчины. Женщины. Дети. Старики. Все, кого Советник скормил Матери Изменений за годы своих злодеяний. Они были здесь, в стенах своей тюрьмы.

И я их выпустил.

Они увидели Советника и услышали моё разрешение. Тысячи нитей света метнулись к нему одновременно.

Советник попытался поднять руки, защититься от них, но всё это было бесполезно.

Они вошли в него.

Тысячи воль, каждая со своей памятью, со своей яростью, со своей утратой. Они разорвали его изнутри, и Советник раскрылся.

Сначала кожа треснула по всем швам. Потом мышцы. Потом кости. Я видел, как его грудная клетка раскрылась, как цветок, — рёбра ушли в стороны, лёгкие вырвало наружу. Голова отделилась от шеи, поднялась в воздух, рот всё ещё пытался что-то сказать.

Знаки на коже погасли. Все двенадцать. Один за другим.

Печать Матери Изменений не выдержала напора чужой воли. И когда последняя нить из тысяч ушла, Советник опустился на пол. Куча мяса, костей и крови, сложенный в жуткий цветок. Уже не человек, но всё ещё живой.

Я смотрел на ублюдка, как он лежал. И самое жуткое было то, что осталось от груди — поднималась и опускалась. Один глаз ещё работал. Он повернул голову ко мне.

— Я не умру, — прохрипел он сквозь кровь. — Она обещала мне. Это ничего не значит.

И после этих слов знаки на его коже снова начали разгораться. Едва уловимо, но разгораться.

Все демоны преисподней! Дай ему час — и он будет снова стоять. Дай ему день — и он будет снова смеяться.

Я не мог дать ему час, и я сам не мог стоять, как и Кремень, валяющийся рядом, а с его тела медленно осыпалась каменная крошка.