— Коля, езжай домой. Я пройдусь пешком, — сказал ему. — Утром жду в семь, поедем в Заречье.

— А как же вы, Владимир Тимофеевич? — мне показалось, что Николай встревожен.

— Езжай, сказал, — я махнул рукой, отметая его сомнения. — погода хорошая, разомнусь немного.

Он. Нехотя кивнув, сел за руль. Я наблюдал, как автомобиль бесшумно отъехал, вливаясь в поток транспорта. Потом неспешно прошел через площадь, мимо памятника Дзержинскому.

На площади многолюдно. Все-таки три станции метро рядом, магазин «Детский мир» и куча министерств. Люди шли деловито, не спеша — все-таки рабочий день закончился. Женщины в сарафанах, легких блузках и расклешенных юбках. На ногах у многих открытые босоножки на невысоком каблуке или удобные туфли-лодочки. Мужчины в светлых или полосатых рубашках на выпуск, пиджаки на руке, многие с портфелями в руках.

Прошла группа загорелых людей, явно иностранцы.

Шел быстрым шагом. Движение стало оживленнее. Чувствовалась легкая усталость конца дня. На многих лицах читалось предвкушение вечернего отдыха.

Мимо Большого театра вышел на Арбат. Стайка девчонок, громко щебеча, обогнали меня. Навстречу прошла старушка с авоськой, в которой виднелся батон и пучок зелени. Двое мужчин обсуждали что-то, один при разговоре размахивал газетой.

Воздух был наполнен запахом асфальта, сладкой дыни с уличного лотка, легкого аромата духов «Красная Москва» от проходящей мимо женщины в белом платье в мелкий горошек.

Я шел и с каждым шагом чувствовал, как уходит тяжелое, тягучее чувство, оставшееся после суда. Там время текло иначе — медленно, тягуче. Здесь же оно несется, звенит трамвайными гудками, шуршит шинами автобусов, «Жигулей» и «Москвичей».

Я перестал думать о предстоящих делах. Сейчас — только ровный асфальт под ногами, теплый летний ветерок и долгая, пешая прогулка домой. Я шел, и день, длинный и насыщенный, наконец, отпускал меня.

Возле дома был часа через два с половиной. Прогулка вышла что надо, мысли прояснились, и еще нагулял изрядный аппетит. Поднимаясь в лифте, уже предвкушал сытный ужин. Вышел на своем этаже и попал в эпицентр скандала.

Шумела Олимпиада Вольдемаровна. Она куталась в теплый платок поверх халата, на ногах были надеты тапочки, но сегодня почему-то поверх вязаных шерстяных носков. Однако соседка была накрашена, голубые тени над глазами, тоненько выведены карандашом стрелки на верхних веках и тем же карандашом нарисованы ниточки бровей. Губы, по моде пятидесятых годов, бантиком, помада алого цвета, в тон накрученной на голове чалме.

— Лидия! — наседала она на мою домработницу с самым боевым видом. — Лидия, я много раз просила вас не петь! Это издевательство над моим абсолютным слухом!