— Представьте, человек разбил посуду о голову другого человека — будучи трезвым, внешне вменяемым. И сидит напротив вас и мотивирует свой поступок так: «Шум, который подняли окружающие, был иррационален. Они эмоционально среагировали на внешнюю форму, не поняв сути дисциплинарного воздействия». Представляете?

— Да. Представляю. Он говорил о человеке, которому нанес травму, как об объекте. — я усмехнулся. — Объект воздействия.

— Да-да-да. Ни тени сожаления, страха, стыда. Ничего. Просто холодная интеллектуальная оценка эффективности его «метода». Когда я попытался обратить его внимание на чувства пострадавшего он совершенно искренне не понял вопроса. Абсолютный разрыв между интеллектом и эмоционально нравственной сферой.

— Как вы здесь сами с ума не сходите? — невольно посочувствовал врачу.

— С трудом, уважаемый, с большим трудом. Но… — он хлопнул ладонями по столешнице и быстро, почти речитативом, закончил:

— Демьянов уловил, что его холодная рациональность на меня не действует и включил совсем другую программу. На его лице появилось выражение искусственной, виртуозно смоделированной печали. Он сказал: «Доктор, я пожалуй, понимаю, что нуждаюсь в помощи. Иногда во мне просыпается что-то темное. Мне страшно». Голос его дрогнул просто с идеально выверенной дрожью. Но глаза его при этом оставались наблюдающими, оценивающими. Как будто он пробовал на прочность мой профессионализм и прочность моей психики. На самом деле он не чувствовал страха. Он симулировал его. И даже не для суда, для меня — просто увидел возможность развлечься. Как-то так вот, извращенно.

— Итак, резюмируем, — я решил направить разговор в нужное мне русло. — Мы имеем дело с…

Врач перебил меня, продолжив фразу:

— … с глубоко дефективной личностью. И лечить таких бесполезно. Абсолютно. Лекарства снизят агрессию, но не заполнят пустоту. Не создадут ничего там, где должны быть совесть и сочувствие. А психотерапия для него лишь набор техник, которые нужно изучить, чтобы можно было лучше манипулировать. Он безупречно логичен в своем бесстрашии и отсутствии границ.

— Да простит меня Бог и Гиппократ, — он многозначительно посмотрел мне в глаза, — но этого человека я бы не стал оставлять в живых, если бы его жизнь оказалась в моих руках. Вот так как на вас смотрел на него и думал примерно то же, что и сейчас: «Да что ж тебя мамка в ногах не удавила». Господи прости…

Он вздохнул, прикрыл глаза ладонью.

— Простите, наверное, мне нужно на пенсию. Эмоциональное выгорание…

— Да понимаю, — ответил ему, подумав, что на моей работе тоже зачастую несладко.