Фастред мог облегчить конец этих оступившихся бедолаг разве что молитвой. Но в случае с этим Корбом было уже поздно.

Солдаты начали расходиться, а с ними церковники и командиры отрядов. Казнь казнью, но выполнение обязанностей никто не отменял. Осталось лишь несколько человек, которым поручили сжечь останки. Фастред дожидался, пока король, Аристид и Ланге окончательно покинут холм, а затем медленно подошел к мертвецу. Корба-труса опустили на землю и уже снимали веревку. Выглядел и пах он неважно и постыдно, как и полагалось всякому висельнику.

— Помочь, святой брат? — обратился к Фастреду один из солдат. Конопатый худой мальчишка с глазами старика и ловкостью убийцы. Такое Фастред тоже лихо подмечал. — Не переживайте, мы его быстро к костру перетащим. Тут-то недалеко, не как в прошлый раз. Может оно и хорошо, что так вышло, с Корбом-то. Слабый он был. И дерганный. Вечно паниковал на пустом месте, да и животом был плох. А сейчас для него все кончилось, с боженькой скоро встретится. — Юный солдат наконец-то перестал тараторить, задрал голову и уставился на затянутое свинцовыми тучами небо. — Но плохим Корб точно не был, вот что я скажу, святой брат. Просто не для войны его сделали. Может там наверху и свидимся еще, коли свезет… — Мальчишка замолчал и тряхнул головой, отгоняя задумчивость. — Надо торопиться с костром. Зуб даю, сегодня опять польет.

Фастред почти его не слышал. Он присел на корточки, нашарил в траве выроненный дезертиром оловянный диск и, приподняв голову Корба, надел символ веры на его посиневшую шею.

— Еще одна душа отошла к тебе, Милостивый, — тихо прошептал он, склонившись над телом. — Прими Корба, как тогда принял собственных детей. Молись за него, как мы молимся, ибо все мы тоже дети твои.

То была даже не молитва, а просьба. Брат Аристид учил, что Хранитель слышит всех своих детей и вне стен церкви, что к нему можно обращаться прямо, и Фастреду хотелось в это верить. Ему нравилась мысль, что Хранитель столь же прост и открыт к людям, как они — миру.

Он сидел, зачем-то глядя в остекленевшие глаза мертвеца, когда кто-то прочистил горло за его спиной и робко тронул за плечо. Монах обернулся.

— Простите, святой брат. — Здоровенный мужик с темной бородой, отличительным знаком главы отряда и рундским топором на поясе переминался с ноги на ногу, словно провинившийся школяр. За ним стояли трое солдат и так же нерешительно поглядывали на Фастреда.

— Мир вам, братья, — привычно отозвался монах. — Я могу чем-то помочь?

— Простите нашу дерзость, — снова заладил бородач, — мы хотели попросить о молитве. Корб был в нашем отряде. — Он кивнул на стоявших за его спиной солдат. — Я Брунц, а это Вим, Игнац и Гоц. Мы все из Меллена, это деревня на правом берегу Лалль. Нас призвали в войско в один день, и все мы хорошо знали Корба. Погиб он как трус, но был безобидным человеком, святой брат, клянусь. И мы, если вы простите нашу дерзость…