К тому моменту, как они спустились в катакомбы и нашли зал сбора — просторное помещение с низкими сводчатыми потолками, проповедь уже началась. Внутрь набилось несколько сотен человек — очень много с учетом обстоятельств.
«Значит, либо этот Альбумус и правда хорош, либо они окончательно отчаялись».
Демос решил не подходить близко и расположился возле стены, как можно ближе к выходу. Ихраз был прав: воздуха здесь не хватало, а ситуацию усугубляли чадившие факелы, которыми скупо освещался зал.
Альбумус оказался удивительно высоким и сухим человеком с грубыми чертами лица и живыми глазами, страстно сверкавшими из-под густых бровей. Правую сторону лба пересекал уродливый старый шрам и тянулся выше, к плешивой макушке. Брат был одет в самую простую монашескую рясу, подпоясанную куском веревки. На груди на длинном шнурке тускло блестел символ веры. Альбумус вещал, шагая из стороны в сторону, и Демос заметил, что обуви тот не носил.
«И правда аскет. Ни маски, ни хотя бы связки чеснока на шее. Словно совсем не боится хвори».
— И говорю я вам, братья и сестры: господь наш в гневе на своих детей! На вас, построивших толстые стены вокруг своих жилищ! На вас, забывших жертву божью ради вас и его любовь! Чем вы живете, о чем мечтаете? О покое, сытом пузе да набитой мошне. Не о праведном труде, не о жизни в Хрустальном чертоге после смерти во славе божьей. Нет! Ваши души осквернены похотью, мздоимством, роскошью и мирскими удовольствиями. Вы жрете, пьете, наряжаетесь в шелка и воруете у тех, кто слабее вас, чтобы все это позволить. Ваш разум отравлен, ваши души гниют, а глаза ослепли от золоченых шпилей Святилищ и блеска монет и господских дворцов!
«Все это я уже слышал. В проповедях еретика Аристида. Тот, правда, выбирал выражения помягче, ибо склонял на свою сторону знать. А этот ничего не страшится. Он взывает к простолюдинам да раскаявшимся и напуганным богачам. Если Альбумус аристидианец, то явно радикал».
Доклады не лгали: брат Альбумус окружал себя плотным кольцом женщин и детей. Особенно он любил совсем молодых девиц — одетые в льняные робы, босые и бритые наголо, они распластались на сыром каменном полу, завывая молитвы о милости божьей. Леденящие завывания возносились к сводам, отражались от стен и уносились эхом по коридорам катакомб. Но внимание Демоса привлекла другая дева. Среди бритоголовых женщин, которых Альбумус называл невестами Гилленаевыми, Демос с ужасом узнал дочь графа Энно Матильду. Юная красавица Матти стояла на коленях, покачиваясь из стороны в сторону, словно в трансе. Над ней нависла уродливая старуха и брила волосы аристократки длинным ножом. Другие женщины срезали с Матти одежду, кромсали драгоценный бархат, терзали кружева и тонкий шелк нижнего платья, и ошметки падали на пол разноцветным ворохом. Матти, казалось, не замечала, как старухин нож до крови скоблит череп, грубо расправляясь с роскошными каштановыми локонами. Не издав ни звука, она позволила срезать с себя жемчужное ожерелье, вырвать из ушей рубиновые серьги, стянуть с тонких пальцев золотые перстни — мерцающие камни покатились под ноги собравшихся в зале, и никто даже не дернулся, чтобы поднять драгоценности. Матти не кричала, не морщилась. Лишь шептала молитву, исступленно сжимая в руках простенький серебряный диск, позволяя женщинам в робах делать свое ужасающее дело.