Он охранял.

Я лежал у стены, лбом на полу, и дышал. Просто дышал. Мыслей не было. Вообще. Пустая, гулкая тишина в голове, как в комнате, из которой вынесли всю мебель. Холодный камень под лбом. Тепло от того места, где зверь ткнулся мордой, ещё горело в рёбрах.

Толпа орала. Кто-то вопил, срывая голос, требовал крови, мяса, зрелища. Свист, топот, деревяшка прилетела откуда-то сверху, стукнула по камню в метре от дрейка. Он даже не поднял головы. Порыкнул, глухо, как большой пёс, которого будят, и остался лежать.

Второй камень попал ему по боку. Чешуя звякнула. Дрейк дёрнул хвостом, и тяжёлый кончик ударил по полу так, что загудело, но голову не поднял. Лежал.

На краю зрения, золотистым:

[КАМЕННЫЙ ДРЕЙК — ОБНОВЛЕНИЕ СТАТУСА]

[Фаза: ПРИНЯТОЕ РЕШЕНИЕ]

[Объект «человек на арене» классифицирован как:]

[НЕ УГРОЗА / ДОПУЩЕН НА ТЕРРИТОРИЮ]

[Примечание: Каменные дрейки КРАЙНЕ редко]

[пересматривают принятые решения.]

[Текущая классификация будет удерживаться при условии:]

[— отсутствие прямого посягательства на территорию]

[— отсутствие причинения физического вреда]

[— отсутствие резких изменений в поведении]

[Вероятность удержания текущего статуса: 93%]

Я поднял голову медленно, по сантиметру. Сначала лоб от камня. Потом шея. Потом разогнулся и сел, привалившись к стене.

Дрейк поднял голову. Жёлтые глаза нашли меня. Секунда. Полторы. Потом положил голову обратно на лапы.

Я кивнул ему.

И почувствовал это физически, всем телом — как меняется воздух в месте, когда из него уходит опасность, как расслабляется что-то внутри, что было сжато так долго, что перестал замечать. Зверь лежал в центре арены, тонна бурой чешуи, свернувшаяся вокруг тёплого камня, и он меня допустил. Я был на его территории. Он знал, что я здесь, и ему было всё равно.

Встал медленно. Колени подрагивали, но держали. Выпрямился, прислонился к стене плечом. Постоял так. Потом оттолкнулся и сделал шаг к центру арены.

Крики наверху. Кто-то заорал что-то неразборчивое, кто-то засвистел. Но другие, и их было больше, чем я ожидал, молчали. Я шёл и смотрел на трибуны.

Много лиц. На нижнем ярусе, ближе к краю, серые рубахи. Черви. Тех, кого привели смотреть, новое мясо и старожилы вперемешку. Глаза круглые, рты приоткрыты. Один парень, широкоплечий, тупо моргал, будто ему сказали, что камни умеют летать, и он только что увидел, как это происходит. Рядом, чуть в стороне, Репей стоял, скрестив руки, лицо перекошенное, челюсть ходила. Смотрел на дрейка, потом на меня, потом снова на дрейка.

Выше. Второй ярус. Кожаные куртки, серьги-крюки, кольца. Псари и Кнутодержатели. Тут молчали почти все. Хромой Витт, которого я знал лишь по рассказам местных — привалился к ограждению, стеклянный глаз поблёскивал в свете факелов, а живой щурился, и губы беззвучно шевелились, будто он разговаривал сам с собой. Гарь — чёрные кудри, ожог на щеке. Стоял, привалившись плечом к столбу, и на лице у него было выражение, которое я видел однажды, когда Палыч показал мне видеозапись леопарда, который впервые после года реабилитации позволил человеку сесть рядом. Палыч тогда сказал: «Ну вот, Серёга.» И больше ничего. Гарь молчал и смотрел.