Тила двинулась тихо, как зверь, который подбирается к теплу ночью, когда думает, что никто не смотрит. Шкура зашуршала, и я почувствовал её плечо. Лопатка, прижавшаяся к моему боку через слой шкуры, костлявая и твёрдая. Она придвинулась и замерла, будто проверяя, не отодвинусь ли я.

Я не отодвинулся.

Холод её тела проступал сквозь мех, как вода сквозь ткань. Кожа, остывшая в каменных коридорах, в сером платье, в годах, когда тебя кормят ровно столько, чтобы ты работала. Но чем дольше она лежала рядом, тем теплее становилось. Моё тело грело её, горячая купель ещё не отпустила жар из мышц и костей, и этот жар перетекал к ней, медленно, через точку соприкосновения, расширяясь.

— Ты другой, — сказала она шёпотом.

— Ты тоже другая, — сказал я так же тихо. В темноту, в потолок, в пространство между нами, которого почти не осталось.

Тила шевельнулась медленно — такк медленно, что я сперва не понял, что происходит. Мех поехал вниз, с плеча, с лопатки, открывая кожу. Пальцы, которые раньше стягивали шкуру на груди, теперь отпускали её, и мех сползал, как снег с нагретого камня, сам, без усилия. Она лежала ко мне спиной, и спина эта открывалась из меха постепенно — позвонки, лопатки, впадина поясницы. Шкура соскользнула к бёдрам и осталась там.

Она просто лежала спиной ко мне, обнажённая, в полумраке, и ничего не делала. Не поворачивалась, не ждала, не предлагала. Просто была.

И я понял — это не то, что было раньше. Не программа, не привычка, не отработанный жест сломленного зверя. Раньше она делала, потому что должна, сейчас — потому что хотела. И разница между этими двумя вещами была такой же огромной, как разница между цепью и свободным шагом.

Кровь стучала в висках. Шестнадцать лет этому телу ведь всего. Горячая вода, темнота, запах трав и дыма. Её тело в полумраке, хрупкое, худое, с выступающими позвонками и тонкой линией бедра. Загадка. Дочь травницы, которая знала пять языков и ходила за Пелену. Девочка, которая слышит драконий зов в чужом сердце. Она будоражила кровь, и это было честное чувство, без стыда и оправданий.

Я протянул руку. Пальцы коснулись её плеча осторожно, кончиками, едва касаясь. Кожа была прохладной и гладкой, и под ней я почувствовал, как мышца напряглась на мгновение и расслабилась. Повёл ладонь ниже, по лопатке, по впадине между рёбрами. Три родинки, маленькие, тёмные, треугольником. Под пальцами кожа покрылась мурашками, мелкими и частыми, побежали они вслед за моей рукой, как рябь по воде за камнем. Ниже, по рёбрам, по каждому, считая их прикосновением, и рёбра были близко, слишком близко к коже, и от этого ладонь ложилась на них как на клавиши. Поясница. Тёплая впадина, где позвонки уходили вглубь, и кожа здесь была мягче, теплее, и мурашки бежали перед пальцами, опережая прикосновение.