— Что ты делаешь?

Тила не убрала руку. Пальцы лежали на моей груди, чуть ниже ключицы, и я чувствовал, как они вслушиваются в удары под рёбрами. Сердце стучало ровно, спокойно, тяжело, каждый удар отдавался в её ладонь.

— Слушаю, — сказала она. — Драконий зов.

Я повернул голову. Девушка лежала рядом, глаза в потолок, лицо тихое и серьёзное, рука на моей груди неподвижна, только кончики пальцев чуть подрагивали в ритм.

— И что, слышишь? Есть зов?

Она посмотрела на меня. Прямо, без улыбки и уклончивости. Кивнула один раз, медленно.

Я помолчал. Потолок рыжел в свете догорающего факела, тени ползли по камню, длинные и мягкие.

— А что это — драконий зов?

Тила убрала руку с моей груди. Положила на живот, поверх шкуры, и пальцы переплелись. Лежала на спине, глядя вверх, и заговорила тем голосом, каким рассказывают вещи, заученные давно.

— Мамка сказывала, что давно, до Пелены, до гор, до всего — люди и драконы были одно. Одна кровь, одно дыхание, одно сердце на двоих. Не всадник и зверь. Одно существо. Целое.

Она помолчала, собирая слова.

— Потом мир треснул. Мамка сказывала — как орех, что долго лежит на солнце. Сначала скорлупа, потом середина. И то, что было единым, распалось на две половины. Одна половина отрастила крылья, еще больше чем были, и чешую и улетела, потому что скучала по небу. Другая осталась на земле и отрастила руки и язык, потому что хотела держать и называть. Драконы забыли, что были людьми. Люди забыли, что были драконами. И оба стали меньше, чем были вместе.

Тишина. Факел зашипел тихо, огонёк присел и снова выпрямился, и по потолку прошла волна тени, как рябь по воде.

— Но не все забыли. Мамка сказывала — есть такие люди, у которых сердце бьётся не так, как у прочих. Бьётся тяжело, глухо, будто просится назад. Будто помнит, что раньше было крыло, а не рука. Что было пламя, а не голос. Те люди — они не хворые, не блаженные. Они просто тоскуют по тому, чем были. И вот это — драконий зов. Не звук. Не голос. Биение сердца, что хочет быть драконьим.

Она замолчала. Лежала рядом, завёрнутая в мех, и дышала ровно и тихо.

Я смотрел в потолок. Миф. Сказка травницы из деревни в семнадцать дворов, где люди сжигали тех, кто их лечил. Красивая история, рассказанная ребёнку перед сном, при свете лучины, под шум ветра за стенами. Ничего больше.

Но сердце стучало в груди и рука, которая минуту назад лежала на нём, почувствовала в этом стуке что-то, чего я сам не слышал. Или слышал, но не знал, как назвать. Двадцать лет среди зверей. Волки, тигры, рыси, медведи. Двадцать лет я садился у вольеров и ждал, пока зверь сделает первый шаг. И каждый раз, когда зверь подходил, когда клал голову на мои колени или ложился рядом, закрыв глаза, — я чувствовал что-то. Что-то, для чего у зоопсихологии не было термина, а у меня не было слов. Ощущение целости. Как будто часть, которой не хватало, вставала на место — на минуту, на час, на мгновение. А может она говорила и не про меня вовсе, а про сердце Аррена. Поди тут разбери.