Браслет отыскался ещё быстрее, вообще краешком высовывался из песка, Горчаков выхватил, отряхнул от песка. Браслет в самом деле хорош, с камешками и наверняка, очень дорогой.
— Это передаётся из поколения в поколение, — сказал он с благоговением. — Вот теперь пойдем, как ты говоришь, взад!
По дороге он разглядывал браслет, вертел его так и эдак, даже я засмотрелся, а когда услышал предупреждающий писк дрона, было поздно, мохнатая тварь рухнула на Горчакова, тот охнул и упал лицом вниз.
Крупный паук, размером с мейкуна, сладострастно, как мне показалось, вонзил мандибулы ему в загривок. Я торопливо всадил в бок твари лезвие по самую рукоять, выдёрнул и ударил ещё дважды, стараясь разделить голову и мохнатое тело.
С третьего удара тело свалилось рядом, а голова с сомкнутыми мандибулами осталась висеть на шее Горчакова. Он дергался и с криком попытался сбросить чудовище, но хватка мертвая, в самом деле мертвая.
— Не дергайся, — велел я, — я то и тебя нечаянно так же…
Он застыл, я вытащил тесак и кое-как сунул лезвие между броней и мандибулой. Лезвие выдержало, жвалы разомкнулись, голова со стуком свалилась на твёрдую выжженную землю.
Горчаков поднялся, лицо бледное, а глаза безумные, вскрикнул:
— Эта тварь прокусила железный доспех! Я уже чувствовал, как достала до кожи!
— Сырое железо, — сказал я с сочувствием.
— Иди ты!.. У нас своя кузница, доспехи и мечи делаем что надо!.. А ты чего на скалу уставился? Там кто-то прячется?
— Хорошая, — ответил я, — ровная. Давай нацарапай «Здесь был Горчаков!». Всяк, кто зайдёт, увидит, преисполнится уважением.
У него во взгляде мелькнуло нечто вроде согласия, но взял себя в руки и ответил с достоинством:
— Так поступают только худшие из простолюдинов.
— Ну тогда я нацарапаю, мне можно. Нищий баронет почти простолюдин.
Он подумал, явно борясь с собой, сказал с тяжёлым вздохом:
— Это недостойно.
Я обвел рукой поле битвы.
— И голову паука забери, как доказательство. Ничего, впихнешь. Своя ноша не тянет.
Он с кряхтением вбил в распахнутый мешок ещё и голову исполинского паука, даже веревочку затянуть на горлышке не сумел, так и пошли к выходу, причем голова паука дважды выпадывала.
Я видел как он устал, как от схватки, так и от тяжести металла доспеха, дышит часто, лицо уже не аристократически бледное, а белое, как самая дорогая канцелярская бумага.
— Присядем на дорожку, — сказал я и сел на крупный прогретый солнцем валун. — Переведи дух, ты должен на выходе смотреться героем!
Он бледно улыбнулся, но сел рядом, вижу как даже ноги подрагивают от усталости.