— Она говорит, что была невестой дона Николаса. И если бы он сразу сделал то, что должен,

если бы послушал ее и отдал флешку ее отцу, ничего этого не произошло бы. Вас бы никто не

тронул. Вы бы и дальше жили в своей... — переводчик запнулся, явно пытаясь подобрать менее

унизительное слово, но Марианна резко повторила, глядя на него. Он нехотя продолжил: — … В

своей поганой России.

Последние слова щелкнули у меня в голове, как неудачно вставшая деталь мозаики.

Я не ответила сразу. Не потому, что нечего было сказать, а потому, что весь смысл ее фразы

добрался до меня только через пару секунд.

Дальше жили бы в своей поганой России.

Дальше.

Жили бы.

В своей России.

Я резко обернулась к окну.

Сил после этой дряни, которой меня явно накачали, почти не было. Руки дрожали, ноги

оставались ватными, голова кружилась так, что комната слегка качнулась перед глазами, но я

все равно дошла до штор, вцепилась в них обеими руками и с трудом, со злостью, почти

повиснув на ткани, отдернула в сторону.

Свет ударил в глаза. Я невольно зажмурилась. А когда открыла их, сердце на секунду просто

перестало биться.

За окном был не Ижевск.

За окном был не какой-то безликий пригород.

Передо мной лежал… Чикаго?

Он не нуждался в пояснениях. Ни в подписи, ни в голосе за кадром. Огромный, стеклянный,

чужой, уверенный в себе, как все большие города, которые знают, что они важнее человеческих

трагедий. Вдали поднимались башни, ближе тянулись прямые улицы, поблескивала вода, над

крышами висело бледное небо. Все это я видела только на фотографиях, в новостях, в чужих

рассказах, но ошибки быть не могло.

Меня вывезли в Чикаго.

Я стояла, уткнувшись ладонью в холодное стекло, и дышала так, будто до этого несколько

минут бежала. Где-то за спиной продолжала говорить Марианна. Переводчик, кажется, тоже

что-то произнес. Но я уже не слышала слов. В ушах гудела кровь.

— Нравится вид? — донеслось до меня по-русски уже от переводчика.

Я медленно повернулась.

— Передайте своей сеньорите, — сказала я очень тихо, потому что только на такой громкости

сейчас могла удержать голос от дрожи. — Что если она считает Чикаго своим преимуществом, то

она либо дура, либо совсем не поняла, с кем связалась. Это родина Нико. Если она мне что-то

сделает, то Нико найдет ее и разорвет на куски.

Переводчик внимательно посмотрел на меня. Что-то в его лице изменилось — не уважение,

конечно, но, возможно, интерес. Он перевел. Марианна выслушала и вдруг так зло прищурилась,

что стала похожа не на дорогую женщину, а на испорченную девчонку, которой впервые в жизни

не дали игрушку.