Она сказала короткую фразу, развернулась и пошла к двери.

— Сеньорита желает вам приятно провести время, — сухо сообщил переводчик и вышел следом.

Дверь хлопнула.

Я осталась одна.

Наверное, в этот момент я должна была заплакать. Сесть на ковер, обнять себя руками и

наконец позволить себе истерику. Мне для этого даже повод был выдан роскошный: чужой город,

цепь на ноге, безумная бывшая невеста моего мужа, окно с видом на Америку и полное

отсутствие понимания, что будет дальше.

Но вместо слез ко мне пришла злость. Такая тихая, тягучая, опасная злость, от которой

внутри вдруг становится очень ясно.

Меня увезли в Чикаго.

Значит, Нико тоже здесь.

И если эта чокнутая думает, что похищение его жены в его же городе закончится для нее

чем-то хорошим, то у меня для нее были очень плохие новости.

Сколько я там провела — сутки, двое, трое — я поначалу не понимала вовсе. Время в такой

комнате растягивалось и теряло форму. Утро отличалось от вечера только тем, с какой стороны

ложился свет на ковер. Еду мне приносили молча. Иногда это делала смуглая женщина лет сорока

с сухим лицом и глазами, в которых читалась обреченная привычка не вмешиваться. Иногда —

один из охранников. Марианна появлялась не каждый день, но слишком часто для чужой бывшей

невесты, которая, по идее, должна была уже давно заняться чем-то более достойным, чем

пытаться испортить мне жизнь.

Меня не били, не ломали, не жгли сигаретами и не подвешивали под потолком, если это вообще

можно считать удачей. Но Марианна, как быстро выяснилось, прекрасно умела мучить иначе.

Ее метод был похож на работу с плохо заведенным механизмом: она давила на одну и ту же

кнопку, ожидая, что в какой-то момент внутри что-то треснет. Переводчик садился напротив и

спокойно, почти равнодушно, возвращал меня к одним и тем же трем темам: что говорил Нико

дома, с кем связывался, не называл ли имен. Я отвечала правду — что ничего не знала. Тогда

Марианна делала вид, что не расслышала. И через паузу — снова те же вопросы, те же

интонации. Будто заело пластинку.

Самым страшным было не содержание этих допросов. Я могла повторять “не знаю” хоть сто раз.

Страшным становился ритм. Когда одни и те же слова врезаются в тишину каждые двадцать минут,

мир вокруг теряет смысл. Начинаешь забывать, который час. Перестаешь понимать, был ли этот

разговор на самом деле или ты просто прокручиваешь его в голове в сотый раз. Они превращали

реальность в мятый лист бумаги, который перегибали по одной и той же линии, пока он не

начинал рваться.

Марианна могла зайти поздно ночью только затем, чтобы включить верхний свет, сесть в кресло