провалилась в какую-то параллельную версию собственной жизни. Там, где меня не похищали, где

я не просыпалась на цепи, где Америка не начиналась с удара прикладом по голове, а просто

однажды утром я стояла на большой кухне с сестрой мужа и училась жарить хлеб так, как он

любит.

Джулия рассказывала о Нико все подряд без фильтров, прикрас и без особого уважения к его

будущей репутации.

О том, как в десять лет он отказался идти на семейный праздник, потому что костюм сшили с

неправильным воротником. О том, как в пятнадцать впервые полез защищать ее в школе и потом

две недели ходил с разбитым лицом, зато довольный. О том, как терпеть не может, когда ему

лгут, но сам при этом умеет так недоговаривать правду, что хочется ударить сковородкой.

— Это я уже заметила, — пробормотала я, переворачивая хлеб.

— Но если он тебя любит, — сказала Джулия уже тише и как-то вдруг серьезнее. — То это

навсегда. У нас вообще мужчины в семье ужасно упрямые, но Николас...

Она усмехнулась и качнула головой.

— Самый упрямый. Он не из тех, кто вообще когда-либо отступает.

Я сделала вид, что сосредоточена на сковороде, хотя у меня от этих слов почему-то стало

слишком горячо под кожей.

Позже, когда завтрак был съеден, а я удостоилась торжественного заключения, что “с первого

раза вышло почти как у мамы, а значит, шансы есть”, в дом приехал Николай.

О его приезде не нужно было объявлять. Дом сам как будто это понял. Кто-то зашевелился в

коридорах, двери открылись, голоса изменились. Я стояла в гостиной у окна, когда услышала

внизу мужские шаги и глубокий, спокойный голос, от которого по спине у меня почему-то сразу

пробежали мурашки.

Николай вошел в комнату неторопливо и без суеты. Он был старше, чем я себе представляла. Не

старым, нет, но с тем возрастом, который не скрывают, а носят, как дорогой, идеально сидящий

костюм. Высокий, темноволосый, хотя у висков уверенно заявляло о себе серебро. Лицо резкое,

сильное, собранное, и во всем облике та же самая опасная красота, которую я знала по Нико,

только без его горячей молодости и без нервной ярости.

Он поднял на меня глаза и остановился.

На его лице не появилось никакой театральной скорби, никакого патриархального умиления.

Только очень странное выражение, в котором смешались удивление, боль и что-то почти нежное.

— Dios... — выдохнул он, а потом уже по-русски, медленно, тяжело подбирая слова: — Ты...

Очень на нее похожа.

Я не сразу поняла, о ком он. Но он сам подошел ближе, не сводя с меня пристального взгляда.

— На мать, — пояснил отец семейства. — И не только. Увидев тебя, я чувствую, что прошлое