Обычный песок летел вниз, глухо шурша по доскам. Слой за слоем, пока уступ не скрылся полностью. Потом — чёрный. Его таскали вёдрами, которые нашлись в той же телеге с досками. Хорошо, что Виссария подумала и об этом. Чёрный песок ложился поверх обычного. Тяжёлый, густой, вызывающий омерзение.

К моменту, когда солнце начало клониться к западу, всё было готово. Яма превратилась в ровное пространство, чуть приподнятое над окружающим песком. Только в одном месте, у самого края, оставался узкий лаз. Треугольная дыра, уходящая вниз под углом. Её тоже кому-то придётся присыпать, когда я и мои товарищи заляжем внизу.

— Годно, — сказал я, отирая пот. — Убираем телеги и идём.

Виссария, которая всё это время стояла в стороне, отдала команду своим. Телеги развернули и погнали обратно к стене. Мы пошли следом.

В надвратной башне нас уже ждали. Вернее, ждала еда и вода. Но расслабляться было рано.

— Набирайте воды во фляги, — распорядился я, пока мои разбредались кто куда. — Полные, до краёв. И ужин с собой. Там есть будем.

— Чего так? — удивился Мэнго.

— Глупо будет опоздать в лёжку до начала штурма стены, — ответил я.

Мы собрались быстро. В фляги залили воду, в мешки покидали сухари, вяленое мясо, пару головок сухого сыра. Проверили оружие, броню и выдвинулись на место.

Сопровождала нас вновь Виссария и с десяток гильдейских регоев — тех, что были при ней утром. Забираясь в лаз последним, я высунул голову наружу. Виссария стояла наверху, в окружении регоев.

— Как пристрою крышку, засыпайте сверху! — сказал я и потянул за собой несколько стянутых верёвкой обломков досок, которые изображали люк.

Регои подхватили лопаты, которые мы оставили снаружи. Омерзительный чёрный песок полетел в лаз. Я убрал голову, прижимаясь к доскам. Песок сыпался вниз, забивая оставшиеся щели. С каждым ударом сердца темнота становилась всё плотнее, всё беспросветнее.

Потом наступила тишина. Я сполз к своим, лёг на спину и позвал:

— Акшур! Твоя очередь.

Шептун откашлялся. В темноте я не видел его, но слышал, как зашуршала одежда. Он устраивался поудобнее.

— Потерпите! — сказал он. — Будет неприятно.

И начал шептать. Звук был странный — не слова, не бормотание. Что-то среднее между шорохом песка и далёким ветром. Несколько мгновений спустя я почувствовал, как чёрная масса над нами начала… Оживать, наверно? Тяжелеть. Сгущаться.

А потом из меня словно вытянули нитку. Тонкую, но крепкую, сидевшую где-то внутри, под рёбрами. Сила уходила — медленно, но неуклонно. Как вода из прохудившегося бурдюка. Дышать стало труднее. Руки и ноги налились свинцом. Накатила усталость и апатия. Крайне неприятные ощущения.