Марина наблюдала за моими точными, уверенными движениями с явным восторгом: — Боже, Пахомов... Ты варишь кофе так, словно всю жизнь работал бариста в каком-нибудь закрытом стамбульском клубе. Где ты этому научился? Только не говори, что снова в библиотеке прочитал.

— В тайге научили, — беззаботно соврал я, разливая дымящуюся черную жидкость по двум маленьким чашечкам. — Там, знаешь ли, суровые геологи без хорошего кофе по утрам отказываются искать золото партии.

Марина засмеялась, а потом вдруг резко сорвалась с диванчика, убежала в зал и уже через полминуты вернулась, торжественно сжимая в руках пузатую бутылку импортного французского коньяка «Camus».

— Вот! — победоносно заявила она. — Дяде подарили на какой-то юбилей, а он оставил у нас. Мама такое не пьет, а мне одной вроде как не положено. Давай добавим немного «тепла» в наш вечер?

Я сокрушенно покачал головой, разглядывая золотистую жидкость за стеклом: — Эх, Марина... Коньяк — это, конечно, прекрасно. Но к нему бы сейчас лимончик. Без лимона пить такой благородный напиток — чистой воды вандализм.

— А кто сказал, что лимона нет? — она заговорщически подмигнула мне, полезла в глубь новенького дефицитного холодильника «Минск» и вытащила оттуда аккуратный, завернутый во влажную марлю желтый плод. — У мамы на кафедре свои каналы снабжения.

Через пять минут мы уже сидели рядышком на узком кухонном диванчике. На маленьком столике дымился невероятный кофе, в чашках мягко поблёскивал коньяк, а на блюдце исходил соком тонко нарезанный лимон.

И вот тут, в этом сером тысяча девятьсот восемьдесят шестом, на крошечной кухне с расписанными стенами, со мной случилось то, чего не случалось уже очень, очень давно.

Я расслабился.

По-настоящему. Не той настороженной полудрёмой загнанного зверя, который и во сне держит ухо востро. А вот так — отпустив плечи, выдохнув до самого дна, забыв на время и про Зорина с его телетайпами, и про чеховские маты, и про падающий доллар, и про всю эту тяжёлую, недетскую ношу, которую я тащил на себе с самого момента переноса.

Время побежало вперёд стремительно и незаметно. Мы говорили обо всём на свете — о её учёбе на медицинском, о моих таёжных приключениях, о дурацких школьных законах, о книгах, о музыке, о том, как странно и тесно устроен этот мир и как хочется иногда из него вынырнуть хоть на час. Марина пила коньяк маленькими, аккуратными глотками, смешно жмурилась от лимона и всё чаще задерживала на мне свой долгий, потеплевший взгляд.

И чем дольше мы говорили, тем яснее я понимал одну простую вещь.