Я тоже молчал. Мне нечего было сказать. Да и не нужно.
В её квартире было темно и тихо. Мать, видимо, ещё не вернулась.
Марина закрыла за нами дверь, прислонилась к ней спиной на секунду — а потом повернулась ко мне. В полумраке прихожей её глаза горели тем самым тёмным, отчаянным огнём.
И она не стала ничего говорить.
Просто шагнула ко мне вплотную, рванула молнию моей куртки, стянула её с плеч и отшвырнула на пол. Её руки, обычно такие осторожные, сейчас были жадными, требовательными, почти злыми. Она целовала меня так, будто хотела стереть с моих губ память о другой, выжечь дотла всё, что осталось там, у чужого подъезда. Будто доказывала — мне, себе, всему миру, — что я здесь. С ней. Только с ней.
И я не сопротивлялся.
Я позволил ей снять с меня всё — рубашку, память, тяжесть этого вечера, ноющую рану, которая ещё пульсировала где-то под рёбрами. Позволил утащить себя в тёмную спальню, в её тепло, в её отчаянную, ревнивую нежность. Она брала свое жадно, исступленно, без слов — и в этой её ярости было больше любви, чем во всех клятвах на свете.
А я отдавался этому без остатка. Потому что это было настоящее. Живое. Здесь и сейчас.
И где-то в этом тёмном, горячем, спасительном водовороте старая рана наконец затихла. Не зажила — нет. Но затихла. Уснула.
Этого пока было достаточно.
Глава 8 Серые будни
Хабаровский октябрь безжалостно сорвал с деревьев остатки золотой листвы, накрыв город серым, пронизывающим туманом с Амура. По утрам лужи схватывались хрупким ледком, воздух остро пах прелой листвой, и народ уже переоделся в куртки и тёплые сапоги.
В институте началась настоящая учёба. И, честно говоря, это был ежедневный, изнурительный экзамен на прочность для моей потрёпанной психики.
Приходилось буквально за шкирку держать собственные рефлексы и заново знакомиться с группой. Однокурсники приехали с обязательной сентябрьской «картошки» уже сплочёнными, спевшимися под дешёвый портвейн у костров, пережившими свои первые студенческие романы. Я для них с самого начала был чужаком, белой вороной. Но хуже всего было другое: по коридорам вуза уже вовсю гулял сочный, развесистый слух — дескать, первокурсник Пахомов не поехал в колхоз неспроста, а потому что крутит роман с дочкой самого декана. Сплетники, как водится, всё переврали, доведя наши отношения чуть ли не до свадьбы, но сути это не меняло.
Группа мгновенно раскололась на два лагеря.
Первые — карьеристы и приспособленцы всех мастей — лезли без мыла в душу, заискивающе заглядывали в глаза, наперебой предлагали дружбу, надеясь через меня выслужить лояльность начальства. Вторые — гордые комсомольские идеалисты и завистники — демонстративно морщили носы при моём появлении и шептались по углам про «блатного мажора».