Я смотрел на эту мышиную возню с высоты прожитых лет и мысленно посмеивался. Мне с ними детей не крестить. Пусть развлекаются.

Проблемы начались, когда пошло стандартное студенческое «деление слонов» — раздача общественных ролей. На первой же неделе на меня нагло попытались спихнуть старосту группы. Мотивация у активистов была железная и циничная:

— Пахомов, ну ты же у нас ближе всех к начальству! Тебе в деканат двери ногой открывать. Вот и отдувайся за всю группу перед деканом.

Отбрехался я от этого сомнительного счастья в — сославшись на тяжёлое прошлое, расшатанное здоровье и необходимость регулярных медицинских процедур. Тратить драгоценное время на казённые собрания, учёт посещаемости и сбор комсомольских взносов я не собирался. У меня были дела поважнее.

Марина.

Её на пятом курсе взяли в оборот по-взрослому. Началась тяжёлая клиническая практика — палаты, перевязочные, ассистирование на многочасовых операциях, ночные дежурства. Она возвращалась бледная, с тёмными кругами под глазами и дрожащими от усталости пальцами. И в эти моменты в ней просыпалась какая-то дикая, лихорадочная потребность во мне. Она молча, жадно тянула меня в постель, словно пыталась выжать из моего молодого, сильного тела всю жизненную энергию — заглушить въевшийся запах больничного эфира и хлорки.

А после, накинув на плечи шёлковый халат, сидела до глубокой ночи за письменным столом, обложившись неподъёмными справочниками по хирургии.

Я устраивался рядом, на зелёном ковролине, лениво листал учебники и в который раз пытался понять: на кой, спрашивается, чёрт мне, трижды битому жизнью, зубрить Историю КПСС?

Это был чистый, незамутнённый маразм. Я тратил часы на заучивание докладов генерального секретаря и решений двадцать седьмого съезда — точно зная, что ровно через пять лет, в девяносто первом, эта великая партия будет запрещена, её архивы опечатаны, а идеология выброшена на свалку истории. Но зубрить приходилось. Как и химию, гистологию, латынь и бесконечную анатомию с её буграми и щелями на человеческих костях. И вот в одно из таких промозглых, сырых октябрьских утр, когда я на бегу растёгивал куртку, опаздывая на первую пару по гистологии, дорогу мне преградила строгая секретарша из деканата.

— Пахомов! — гаркнула она на весь коридор, поправляя съехавшие на кончик носа очки. — Стой! Быстро в деканат. Тебя ждут.

Я затормозил, едва не поскользнувшись на влажном паркете.

— Тамара Васильевна, у меня же пара сейчас. Ковров за опоздание три шкуры спустит.

— Меньше разговаривай. Марш в деканат, дело срочное.