Марина застыла в трёх шагах, будто с разбегу впечаталась в невидимую стену. Руки медленно, безвольно опустились вдоль тела. Огромные тёмные глаза распахнулись до предела, и в них металось что-то дикое, непонимающее — она смотрела то на Наташу, то на меня, то снова на Наташу, и с каждой секундой лицо её менялось, как в дурном калейдоскопе: удивление, узнавание, боль, унижение.

Она узнала её.

Ту самую «платиновую методистку». Ту самую «Наташу», которая «просто уточняла расписание пересдач». А эта роскошная тридцатилетняя женщина сейчас стоит и по-хозяйски вытирает кровь с моего лица, держит меня, как своё.

Я открыл рот. И — впервые за очень, очень долгое время — не нашёл ни единого слова.

Меня, который просчитывал ходы на три шага вперёд, который переспорил декана и переиграл Пяткина, поймали. Поймали глупо, банально, на самой примитивной лжи, какая только бывает. И весь мой хитрый расклад — комната, тётушка Таисия Петровна, невинные уроки английского — рассыпался в труху за одну секунду, у неё на глазах.

— Английский, значит, — прошептала Марина одними губами. На бледном лице проступила горькая, недетская, до срока повзрослевшая усмешка. — Расписание пересдач...

— Марина, погоди... — прохрипел я.

— Погодить?! — голос сорвался в крик,

— Это не то, что ты думаешь...

— А что мне думать?! — она задыхалась, слова летели сквозь слёзы и

— Не подходи! — Марина отшатнулась, вскинув перед собой ладони, будто отгораживаясь от заразы. — Ненавижу тебя! Слышишь? Так же, наверное, тебя Ленка твоя ненавидела! Все вы одинаковые — врёте в лицо, а сами!.. Я тебе всё рассказала! Самое страшное, самое стыдное — а ты мне врал! Каждый день врал!

Она всхлипнула, зажала рот ладонью — и рванула прочь, в темноту аллеи, оскальзываясь на каблуках, спотыкаясь, почти падая.

У меня внутри будто рвануло что-то тяжёлое. Отпущу сейчас — и это конец. Окончательный

.— Вы соображаете, что творите? — прошипел я ей в лицо ледяным, режущим шёпотом. — Спалили всё разом своими телячьими нежностями! Дура вы в погонах, а не оперативник!

Я рванулся вслед, оттолкнув Сазонову так резко, что капитан КГБ едва не села на землю, охнув от неожиданности.

— Стой! — я нагнал её у раскидистой липы, где чёрная тень почти скрывала дорожку.

— Уйди! — она рванулась дальше, но каблук соскользнул по мокрой листве.

Я перехватил её за плечи, силой развернул к себе. Она забилась в руках, отчаянно, зло, царапая ногтями по куртке.

— Пусти, сволочь! — рыдала она мне в лицо. — На сладенькое потянуло? На взрослых,?! Я тебе, значит, соплячка, приелась?! Все вы — кобели драные!