Мы остались одни.

Марина сидела на краешке стула у окна, съёжившись, крепко обхватив себя за плечи, будто ей было невыносимо холодно. На бледном лице застыла тяжёлая, изматывающая усталость.

Я тихо подошёл сзади, бережно положил ладони ей на плечи, привлёк к себе. Она не отстранилась — но всё тело под тонкой блузкой было натянуто, как струна.

— Нам нужно поговорить, — негромко, но твёрдо сказала она, не оборачиваясь.

— Хорошо, — я наклонился к её уху, едва касаясь губами волос. — Только не здесь.

Отстранился на секунду, поймал её удивлённый взгляд и выразительно покрутил пальцем в воздухе — обвёл потолок, углы, чёрный эбонитовый телефон в прихожей.

Марина всё поняла мгновенно. Тёмные глаза расширились от испуга. Она уставилась в чёрный проём окна, за которым качались голые ветки, и одними губами, беззвучно, спросила: «Ты думаешь… нас слушают?»

Я лишь пожал плечами и криво усмехнулся. В квартире, выделенной Конторой напротив их же ведомственного парка, под боком у тётушки Сазоновой, с личным телефоном на стене? Шёпот тут — единственная безопасная форма правды. С этими ребятами паранойя избыточной не бывает.

Марина сглотнула ком в горле, поправила воротничок и так же тихо прошептала:

— Хорошо. Только недалеко. Мне… мне страшно.

Мы молча накинули куртки и вышли на гулкую лестничную площадку.

На улице окончательно стемнело. Октябрьский вечер дышал уже настоящим, зимним холодом. Мы свернули с освещённого проспекта в глубь парка, на первую же аллею, засыпанную толстым шуршащим ковром прелых листьев. Здесь, под вековыми липами, не было ни фонаря — только тусклые огни далёких окон дрожали в редких лужах.

Я остановился под раскидистой кроной старого дуба, повернул Марину к себе, снова крепко обнял. Ей и вправду было холодно — она беззащитно, сразу уткнулась лицом мне в грудь, спрятала нос под воротник аляски и шумно, прерывисто выдохнула. Я чувствовал, как колотится её сердце — часто, испуганно, как у пойманной птицы.

Здесь нас могли слушать только шорох листьев да ветер в кронах.

— О чём вы говорили с Наташей? — тихо спросил я, поглаживая её по спине.

Марина притихла, вслушиваясь в стук моего сердца. Потом медленно подняла голову. В темноте её лицо казалось совсем бледным, фарфоровым.

— Она сказала, что я должна молчать, — глухо проговорила она. — Что если я хоть слово — маме, подруге, кому угодно — про неё, про этот вечер… у тебя будут огромные неприятности. И у мамы на кафедре. Она говорила так спокойно, Игорь. Ровно. И от этого спокойствия мне стало по-настоящему жутко. — Она сжала пальцами мою куртку. — Она ведь не пугала. Она правда может.